— Он мне Есенина читал. И сейчас, как вспомню, — мурашки по телу. «Доля, зачем ты дана? …Тяжко без счастия жить». Мы с ним в парке познакомились и сразу решили: судьба. Я — разбитая, на краю стою. И ему на свете живется не сладко. Копировщиком он работал. Чертежи перечерчивал. Но это не удовлетворяло, конечно. Стремления у него, конечно, к другому. Он ведь тоже сочинял. А дома — жена, теща. Огород, поросенок — мещанский дух. Мы с ним каждый вечер вместе. Можно сказать, в парк переселились. Все скамейки наши. И каждый куст. Как уж он дома выкручивался, не знаю. И никакой грубости в нем, ласковый. Шея у него такая худенькая… Ой, — благодарно сказала она. Я протянула ей на ладони отковыренную с шапки звездочку. Она взяла, засуетилась, примащивая ее. Попробовала к нагрудному карману байковой блузки. Раздумала, набросила на голову платок, пальцами захватила надо лбом и, не отпуская, сдернула платок, на это прихваченное щепотью место стала закреплять звездочку. — Ну а осень нас из парка выставила, и наша дружба распалась. Но я не унывала. Может, оттого, что Костя дух мой поднял. «Особенная, необыкновенная». Знаешь, как это действует! Я в свою звезду поверила. В общем, «И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет». Вот такое настроение у меня было. Стала я опять со своей мечтой носиться. У меня мечта была киноартисткой стать, выступать в фильмах. Зоя Федорова, Ладынина и конечно же — Любовь Орлова! Я их боготворила. Мне бы где-нибудь там около них побыть, я бы от них чего-нибудь набралась. Ну, вот так, — сказала она, накинув на голову платок, проверила, посередке ли надо лбом звездочка, и обмоталась концами платка вокруг шеи. — И представляешь себе, я так окрепла — письмо настрочила, фото свое, шесть на девять, туда же в конверт и бросила — в институт кинематографический, в Москву. Ну, ни ответа, ни привета, уж сколько прошло месяцев, и вдруг, уже к весне ближе, приходит письмо. Представляешь? «Можете прибыть на конкурс. Аттестат об образовании вышлите заблаговременно». Вот в таком роде и так далее. Ну, образование известно какое у меня — шесть классов. Все-таки я бы поехала, может, уломала бы их. Но тут, видишь ли, такое дело. Я уже тяжелая была. Я ведь на их ответ уже давно не надеялась, и тут так получилось — замуж вышла…
Последние слова она произнесла скороговоркой, потому что в избе вдруг появился Агашин. Он возник внезапно, с приветственным коротким взмахом руки, сжимающей трубку, — копируя знакомый по кинохронике жест вождя. Он был в одной гимнастерке — спешно перебежал улицу, не позаботившись накинуть полушубок.
— Ты мне нужна, — ткнул он трубкой в председательницу.
И той пальнуло в румяное лицо еще краски и блеска, она степенно поднялась, рдея. Остальные женщины выжидательно вскинули головы от своих кружек.
— Как величать-то тебя? — спросила длиннолицая, немолодая родственница Лукерьи Ниловны.
— Неважно, — сказал Агашин.
— Как это неважно, — дерзко сказала молодая баба в черной вязёнке, та самая, что кидала в Савелова снежками, когда мы шли с ним по дороге, а потом обозвала его «сивым». — Мы б вам величальную спели. Вот и важно было бы.
Тут в избе, где все смешалось: скорбь смерти, колхозные запаршивевшие телята, маленькая девушка в гороховом трико, страх от бомб, без разбору гробящих что солдат, что баб и девок подряд, — как раз не хватало явления Агашина или кого другого, с кем бы поозорничать, забыться.
Маша, вскочившая при виде Агашина, постояв немного, села.
— Задание есть. Бани истопить надо, — сказал Агашин председательнице. — Ты мобилизуй вот своих. Две или три там баньки, и топите. — Присел бочком на лавку к потеснившимся женщинам и прихватил сбоку взглядом нас с Машей.
— Маленько немец нас побил, — сказала сношельница. — Стольких-то бань и не насчитаемся.
Председательница кивнула, подтверждая.
— Ну, сколько есть, топи. Начальство из лесу едет. Счас будет.
— Это если на па́ру с капитаном попариться. А то больно надо — топи! — сказала та, что в черной вязёнке.
Председательница села допить свой кипяток, возбужденно следя из-под круглившихся по лбу на две стороны смоляных прядей за Агашиным.
Что-то еще держало его здесь, он сосал пустую трубку, раза два глянул в нашу сторону и все не уходил. Махнув рукой, словно разгоняя дым перед собой, он встал и направился к нам. Маша вскочила с ящика, уставившись на Агашина лучисто, прямо. Агашин посмотрел на звездочку на ее платке, взгляд его соскочил к полу, взметнулся, скользнув над моей головой к черному потолку, — что-то беспокойное захватило Агашина. Он вытолкал трубку изо рта.
— Ни в чем не нуждаетесь? — спросил Машу.
— Да нет, спасибо, товарищ капитан, беспокоитесь зря только все обо мне. Кушать мне носят, ешь — не хочу. Словно из голодного края я. Отчасти это так, но уже отъелась. Вот только форму дали бы поскорей.
— Мария Тихоновна, — осторожно сказал Агашин и оглянулся — женщины разошлись, тетка Марфа медленно собирала пустые кружки со стола. — У тебя ведь была родинка над бровью. Так ведь я говорю, а?
