— Родинка? — засмеялась Маша и беспечно повела плечами. — Не знаю что-то, товарищ капитан. Надо в зеркале проверить.
— Да нет, — настойчиво сказал Агашин. — Я всерьез спрашиваю: ведь была же!
— Значит, корова слизнула, — Маша еще пробовала отшутиться в ответ на несуразицу его вопроса, но обеспокоенно пошарила пальцами над бровями. — Вроде нет. Да нет, товарищ капитан, не было же никакой родинки. — И в волнении стала с неловкой решительностью заправлять блузку в юбку, хотя нужды в этом не было — все на ней было в порядке. Потом, спохватившись, сдвинула платок к макушке, оголяя лоб.
Какая же она, эта разведчица? В ее храбрости, ее подвиге и удаче, в ней самой мерещилось мне что-то романтическое. Она же взяла и так по-простецки разрушила этот ореол — как-то совсем по-другому открылась и сблизилась вдруг со мной своей откровенностью. Агашин помешал нам.
Я ушла с тягостным чувством. То он допытывался у пленного Тиля насчет родинки у русской девушки. Потом восхищался ею, называл святой. Теперь вот пристал к Маше: где родинка? Что за причуды. Он еще оставался там. Может, без меня столкуются, была родинка или не была. Бред какой-то.
У нас в доме было заметно прибрано, бумаги лежали аккуратной стопкой на столе у Москалева, а стол Агашина покрыт газетой и выдвинут на середину. Тося, приладив осколок зеркала к валику машинки, вертела головой, ощупывая и поправляя сырые волосы, на мочках ушей посверкивали сережки.
— Хо! — сказала она. — Я уже тут без тебя прибрала. А уж угощать начальство, это ты теперь сама. И вообще ты ведь лучше знаешь, как у вас там, в Москве, насчет этого, как что надо.
Она протянула мне осколок зеркала, я поглядела в него, увидела вмятину на шапке от сковырнутой звездочки и сняла шапку.
— Подсаживайся! — позвал Москалев. Он водил пальцем по исписанной бумаге, готовясь к докладу начальству.
Я сказала ему о примерной ширине дороги на участке Машково — Дядьково и все остальное, что узнала про этот участок у Маши. Он записал и стал вслух прикидывать суточную пропускную способность этой дороги и еще что-то такое, что было ему надо.
— Он-то в баню прикатит, комиссар Бачурин, — слюнявя пальцы и правя локон, сказала Тося. Она уже успела помыться. — А нам от него как бы потом «бани» не было, — и засмеялась, предвкушая много забавного от посещения комиссара.
Москалев секунду передохнул, глянув на нее, и еще усерднее стал считать.
Вошел порученец комиссара Акимов, из-под тугих, притянутых к вискам век приветливо оглядел нас, учтиво спросил разрешения сесть и рядом с собой на лавку опустил сверток с чистым бельем.
Об Акимове известно, что он собирает этикетки с немецких трофеев — с мыла, с банки со смазочным маслом, с лекарства, с шоколада для летчиков — со всего, что попадется. Это кажется нелепым, и отношение к нему несерьезное. Но скромный лейтенант своим появлением давал как бы третий, последний звонок. За ним следом с улицы ворвался Агашин.
Наконец — и сам военком штаба армии Бачурин. Сбрасывает полушубок — Москалев вешает его на гвоздь, — садится к выдвинутому на середину столу, покрытому чистой газетой, снимает серебристого каракуля кубанку, проводит ладонями по волосам.
Розовая испарина лица, обыденный жест ладонями по волосам — как-то неуместно, не положено видеть их. Но это длится всего лишь мгновение, и вот уже крупная голова его откинута слегка назад, лицо хмуроватое, значительное.
Капитан Москалев докладывает последние данные разведки. Бачурин переспрашивает число немецких эшелонов, орудий, засеченных Крошкой. Особенно его интересуют орудия.
Агашин, с потемневшим от напряжения лицом, сунув пустую трубку в карман, стоит в отдалении у стены, как раз под портретом Лукерьи Ниловны с мужем. Лукерья Ниловна молодая, с непокрытой головой; у ее мужа, пропавшего без вести, лицо тощенькое, точно обрезанное, изо всех сил глядит он в объектив.
Сейчас здесь в доме и дышится учащенно, и как будто тесно, и уж ничуть не забавно, как предвкушала перед тем Тося. Сложив на груди руки, погрузнев, завороженно следит она за Бачуриным.
— Ну что ж, дело! — заключил, дослушав Москалева, полковой комиссар. И Агашин в волнении переступил с ноги на ногу и потер кулаком скулу.
— Нужно разведать проходы — приказ командующего, — говорит Бачурин, — ему поручено организовать выполнение этого приказа. — Мы ведь в мешке. Но пятиться назад не будем. Двинем! Предупредим действия противника. Соседей выручим — прорвем их кольцо окружения. Значит, нужно нащупать проходы. Вот ваша главная задача сейчас.
К танкам немецким, что в Ножкино — Кокошкино стоят, я уже притерпелась. Но, оказывается, мы еще и в мешке. Тяжкий смысл этого сейчас пока, при Бачурине, и в голове не укладывается. И все будничное отлетело. На запад пойдем. В это так легко, так весело верится.
— Ну, лады, лады, — произнес он, поднимаясь, взял со стола кубанку, снял с гвоздя полушубок и пошел, оставляя чувство надежности и праздничное ожидание наступления.
Акимов — за ним со свертком под мышкой.
