Он пел это, пока не спустился, на мотив: «Колокола звонят для нас с любимой». Я читал испанскую газету недельной давности.
– Что это за юмор и моральные основы?
– Как? Ты не слышал «Юмор и моральные основы»?
– Нет. Кто это поет?
– Да все. Весь Нью-Йорк помешался. Это как с братьями Фрателлини[66].
Девочка принесла кофе и гренки с маслом. Или, точнее, поджаренный хлеб с маслом.
– Спроси, есть у них варенье? – сказал Билл. – И включи с ней юмор.
– Нет ли у вас варенья?
– Тоже мне юмор! Жаль, я не знаю испанского.
Кофе был хорошим, и мы пили его из больших кружек. Девочка принесла стеклянную вазочку с малиновым вареньем.
– Спасибо.
– Эй! Так не годится, – сказал Билл. – Включи немного юмора. Вверни что-нибудь о Примо де Ривере[67].
– Я мог бы спросить ее, что за варенье они заварили в рифской войне[68].
– Лепет, – сказал Билл. – Детский лепет. Тебе слабо. Вот и все. Ты не понимаешь юмора. И моральных основ. Скажи что-нибудь моральное.
– Роберт Кон.
– Неплохо. Уже лучше. А что в нем такого морального? Добавь юмора.
Билл сделал большой глоток кофе.
– Ай, к черту! – сказал я. – Сейчас еще только утро.
– Ну начинается! И ты еще говоришь, что хочешь быть писателем! Ты всего лишь журналист. Журналист-экспатриант. Ты должен включать юмор, как только вылез из постели. Ты должен просыпаться с моральными основами в зубах.
– Колись, – сказал я. – Откуда ты этого набрался?
– Отовсюду. Ты разве ничего не читаешь? Ни с кем не общаешься? Знаешь, кто ты? Ты – экспатриант. Почему ты не живешь в Нью-Йорке? Тогда бы ты знал эти вещи. Что ты от меня хочешь? Чтобы я приезжал сюда и пересказывал тебе год за годом?
– Выпей еще кофе, – сказал я.
– Хорошо. Кофе – хороший напиток. В нем
Он отпил еще кофе.
– Ты экспатриант. Ты теряешь связь с почвой. Становишься манерным. Ложные европейские ценности погубят тебя. Ты сопьешься до смерти. Помешаешься на сексе. Ты только и знаешь, что трепать языком, а не работать головой. Ты – экспатриант, понял? Не вылезаешь из своих кафе.
– Тебя послушать, у меня отличная жизнь! – сказал я. – Когда же я работаю?
– Ты не работаешь. Одни говорят, ты живешь за счет женщин. Другие – что ты импотент.
– Нет, – сказал я. – Это был несчастный случай.
– Ни слова об этом! – сказал Билл. – О таких вещах не говорят. Ты должен сделать из этого тайну. Вроде велосипеда Генри[69].
Он прекрасно разглагольствовал, но тут замолчал. Я уж подумал, он решил, что задел меня этой остротой насчет импотенции. Мне хотелось развеять его опасения.
– Это был не велосипед, – сказал я. – Он упал с лошади.
– Я слышал, с трехколесного велосипеда.
– Что ж, – сказал я. – Самолет тоже вроде велосипеда. Штурвал – тот же руль.
– Но ты не крутишь педали.
– Нет, – сказал я, – педали, кажется, не крутишь.
– Ладно, оставим это, – сказал Билл.
– Ну хорошо. Я только хотел заступиться за велосипед.
– Я, кстати, думаю, он хороший писатель, – сказал Билл. – А ты чертовски хороший парень. Тебе никто не говорил, что ты хороший парень?
– Я не хороший парень.
– Слушай. Ты чертовски хороший парень, и ты мне нравишься больше всех на свете. В Нью-Йорке я бы тебе этого не смог сказать. Там бы это значило, что я гомик. Гражданская война из-за этого началась. Авраам Линкольн был гомиком. Он был влюблен в генерала Гранта. Как и Джефферсон Дэвис. Рабов Линкольн освободил просто на спор. Дело Дреда Скотта[70] было сфабриковано Антиалкогольной лигой. Все упирается в секс.
Он замолчал.
– Хочешь услышать еще?
– Валяй, – сказал я.
– Я больше не знаю. Больше расскажу за ланчем.
– Старина Билл, – сказал я.
– Пентюх.
Мы сложили в рюкзак ланч и две бутылки вина, и Билл надел его. Я нес за спиной зачехленные удочки и сачки. Мы двинулись по дороге, а затем прошли через луг и увидели тропинку через поля, и пошли по ней к лесу на склоне первого холма. Через поля мы шли по песчаной тропинке. Волнистые поля поросли травой, а трава была низкой, выщипанной овцами. Скот пасся на холмах. Из леса позвякивали колокольчики.
Тропинка шла через ручей по бревну. Сверху бревно спилили, а вместо перил согнули молодое деревце. В низине у ручья, на песке, плескались головастики. Мы поднялись по крутому берегу и пошли через волнистые поля. Оглянувшись, мы увидели Бургете, красные кровли белых домов и белую дорогу, по которой ехал грузовик, вздымая пыль.