– Джейк, – сказал Майк, – скажи ему: быки – дураки!
– Поняли? – сказал я.
– Да.
Я был уверен, что он не понял, так что обошлось.
– Скажи ему: Бретт хочет увидеть, как он надевает зеленые штаны.
– Закрой фонтан, Майк.
– Скажи ему: Бретт до смерти охота знать, как он влезает в эти штаны.
– Закрой фонтан.
Ромеро тем временем гладил пальцем свой бокал и общался с Бретт. Бретт говорила по-французски, а он – по-испански и немножко по-английски, и смеялся.
Билл наполнял бокалы.
– Скажи ему: Бретт хочет залезть ему…
– Ой, закрой фонтан, Майк, бога ради!
Ромеро поднял взгляд, улыбаясь.
– Закрой фонтан! – сказал он. – Я это знаю.
И тут вошел Монтойя. Он начал было улыбаться мне, но заметил Педро Ромеро, смеявшегося с бокалом коньяка в руке, сидя между мной и женщиной с голыми плечами в компании пьяниц. Он вышел, даже не кивнув.
Майк встал и предложил поднять бокалы.
– Давайте все выпьем за…
– Педро Ромеро, – сказал я.
Все встали. Ромеро воспринял это очень серьезно, мы чокнулись и выпили до дна. Я засуетился, поскольку Майк пытался дать понять, что хотел выпить вовсе не за это. Но обошлось, и Педро Ромеро пожал всем руки, и они с критиком удалились.
– Бог мой! Какой милый мальчик! – сказала Бретт. – Мне бы так хотелось увидеть, как он облачается в эту одежду! Он, наверно, не обходится без рожка для обуви.
– Я хотел ему сказать, – начал Майк, – а Джейк меня перебивал. Зачем ты меня перебивал? Думаешь, ты по-испански лучше меня говоришь?
– Ой, заглохни, Майк! Никто тебя не перебивал.
– Нет, я хотел бы внести ясность. – Он повернулся к Кону. – Ты думаешь, Кон, ты что-то собой представляешь? Думаешь, тебе здесь место, среди нас? Среди людей, собравшихся повеселиться? Бога ради, заглохни, Кон!
– Ой, хватит уже, Майк! – сказал Кон.
– Думаешь, Бретт тебя здесь хочет? Думаешь, ты тут кому-то нужен? Может, скажешь что-нибудь?
– Я сказал, Майк, все, что надо, вчера вечером.
– Я не из твоих приятелей-литераторов. – Майк встал, покачиваясь, и налег на стол. – Я не интеллектуал. Но я знаю, когда я лишний. Почему ты не видишь, когда ты лишний, Кон? Уйди отсюда. Уйди, бога ради! Убери свою унылую жидовскую рожу. Разве я не прав?
Он взглянул на нас.
– Ну да, – сказал я. – Идемте все в «Ирунью».
– Нет. Разве я не прав? Я люблю эту женщину.
– Ой, не начинай опять! – сказала Бретт. – Сколько можно, Майкл?
– Разве я не прав, Джейк?
Кон все так же сидел за столом. Он побледнел и пожелтел, что случалось с ним всякий раз, как его оскорбляли, но ему, похоже, нравилась эта ситуация. Вся эта детская, пьяная бравада. Ведь он закрутил роман с благородной дамой.
– Джейк, – сказал Майк, едва не плача, – я же прав. Слушай, ты! – сказал он Кону. – Пошел отсюда! Пошел вон!
– Я не уйду, Майк, – сказал Кон.
– Еще как уйдешь!
Майк стал двигаться к нему вдоль стола. Кон встал и снял очки. Он стоял, выжидая, с бледным лицом и опущенными руками, ожидая нападения с гордым, непреклонным видом, готовый к битве за даму сердца.
Я схватил Майка.
– Идем в кафе, – сказал я. – Ты не можешь ударить его здесь, в отеле.
– Верно! – сказал Майк. – Верная мысль!
Мы пошли. Пока Майк ковылял вверх по лестнице, я оглянулся и увидел, что Кон снова надевает очки. Билл сидел за столом и наливал очередной бокал «Фундадора». Бретт сидела, глядя в пустоту перед собой.
Дождь уже прекратился, и сквозь тучи над площадью пробивалась луна. Было ветрено. Играл военный оркестр, и на дальней стороне площади собралась толпа, смотревшая, как мастер фейерверков с сыном пытался запускать огненные шары. Шар начинал подыматься, покачиваясь и сильно кренясь, и его рвал ветер или бросал о стену одного из зданий вдоль площади. Какие-то шары падали в толпу. Магний вспыхивал, и фейерверки взрывались и кружились в толпе. На площади никто не танцевал. Гравий был слишком мокрым.
Вышли Бретт с Биллом и подошли к нам. Мы стояли в толпе и смотрели на дона Мануэля Оркито, короля фейерверков, стоявшего на маленьком помосте, возвышаясь над толпой, бережно подталкивая шары палочкой, чтобы запустить их по ветру. Ветер не давал шарам подняться, и лицо дона Мануэля Оркито блестело от пота в свете его хитроумных фейерверков, падавших в толпу, лопаясь и кружась под ногами людей, шипя и разбрасывая искры. Всякий раз, как очередной светозарный бумажный пузырь кренился, загорался и падал, люди гомонили.
– Дразнят дона Мануэля, – сказал Билл.
– Откуда ты знаешь, что он дон Мануэль? – сказала Бретт.
– В программе сказано. Дон Мануэль Оркито –
–
Ветер относил от нас музыку оркестра.
– Знаете, так хочется, чтобы хоть один взлетел! – сказала Бретт. – Этот малый, дон Мануэль, сам не свой.
– Он, наверно, несколько недель трудился над ними, – сказал Билл, – приговаривая: «Славься, Сан-Фермин».
– Глёбос иллюминадос, – сказал Майк. – Куча, млять, глёбос иллюминадос!
– Идемте, – сказала Бретт. – Не можем же мы здесь стоять.
– Ее светлость хочет выпить, – сказал Майк.
– Всё-то ты знаешь! – сказала Бретт.