Фиеста (И восходит солнце) полностью

В кафе было многолюдно и очень шумно. Никому до нас не было дела. Мы не могли найти столик. Шум стоял ужасный.

– Идемте, – сказал Билл, – уйдем отсюда.

Под аркадой люди совершали пасео. За столиками там и тут сидело несколько англичан и американцев из Биаррица в спортивной одежде. Отдельные женщины разглядывали гулявших в лорнеты. Между делом мы познакомились с одной приятельницей Билла из Биаррица. Она проживала с еще одной девушкой в «Гранд-отеле». Другая девушка легла спать, поскольку у нее болела голова.

– Вот паб, – сказал Майк.

Это был бар «Милан» – маленький бар для своих, где можно было поесть и потанцевать в задней комнате. Мы все уселись за столик и заказали бутылку «Фундадора». В баре еще оставалось место. Все было тихо.

– Черт знает, что за место! – сказал Билл.

– Слишком рано.

– Давайте возьмем бутылку и вернемся попозже, – сказал Билл. – Я не хочу здесь сидеть в такую ночь.

– Идемте посмотрим на англичан, – сказал Майк. – Люблю смотреть на англичан.

– Они ужасны, – сказал Билл. – Откуда они приехали?

– Приехали они из Биаррица, – сказал Майк. – Приехали застать последний денек чудной испанской фиесты.

– Я им покажу фиесту! – сказал Билл.

– Вы немыслимо прекрасная девушка, – сказал Майк знакомой Билла. – Когда это вы приехали?

– Ну хватит, Майкл!

– Слушайте, вот же прелестница! И где я был? Где я рыскал столько времени? Ты прелестная штучка. Мы не встречались? Идем со мной и Биллом. Покажем англичанам фиесту.

– Я им покажу фиесту! – сказал Билл. – Какого черта они тут забыли?

– Идемте, – сказал Майк. – Мы втроем. Покажем, млять, фиесту англичанам! Надеюсь, ты не англичанка? Я шотландец. Ненавижу англичан! Я покажу им фиесту! Идем, Билл.

Мы смотрели в окно, как они идут к кафе, держась за руки. Над площадью взлетали ракеты.

– Я буду сидеть здесь, – сказала Бретт.

– Я останусь с тобой, – сказал Кон.

– Ну не надо! – сказала Бретт. – Бога ради, иди куда-нибудь! Не видишь, мы с Джейком хотим поговорить?

– Не вижу, – сказал Кон. – Я подумал, присяду здесь, потому что слегка надрался.

– Хреновая причина присаживаться с кем-то. Если надрался, ложись в постель. Иди, ложись.

– Я была с ним достаточно груба? – спросила Бретт, когда Кон ушел. – Бог мой! Меня от него просто тошнит!

– Он не слишком прибавляет веселья.

– Он такую тоску на меня нагоняет.

– Он очень плохо себя вел.

– Чертовски плохо. А ведь мог бы показать себя с хорошей стороны.

– Он сейчас, наверно, ждет за дверью.

– Да. Это он может. Ты знаешь, я знаю, что он чувствует. Он не может поверить, что это ничего не значит.

– Я знаю.

– Никто еще не вел себя так плохо. Ох, меня просто тошнит от всего этого! И от Майкла. Майкл тоже хорош.

– Майку пришлось чертовски трудно.

– Да. Но не обязательно быть такой свиньей.

– Все ведут себя плохо, – сказал я. – Только дай хороший повод.

– Ты бы не вел себя плохо. – Бретт взглянула на меня.

– Я бы говнился не лучше Кона, – сказал я.

– Милый, давай уже хватит нести всякий бред.

– Хорошо. Говори о чем хочешь.

– Не усложняй. У меня никого, кроме тебя, и я ужасно себя чувствую.

– У тебя есть Майк.

– Да, Майк. Правда, душка?

– Что ж, – сказал я, – Майку пришлось чертовски трудно – выносить Кона, представляя его с тобой.

– А я не знаю, милый? Пожалуйста, не нагнетай.

Бретт так нервничала, как я еще не видел. Ей было тяжело смотреть мне в глаза, и она то и дело смотрела в стену перед собой.

– Хочешь прогуляться?

– Да. Идем.

Я закупорил бутылку «Фундадора» и отдал бармену.

– Давай еще выпьем, – сказала Бретт. – Нервы у меня ни к черту.

Мы выпили по бокалу мягкого бренди амонтильядо.

– Идем, – сказала Бретт.

Когда мы вышли, я увидел Кона, возникшего из-под аркады.

– Караулил меня, – сказала Бретт.

– Не может без тебя.

– Бедолага!

– Мне его не жаль. Я тоже его ненавижу.

– Я сама его ненавижу. – Она задрожала. – Его дурацкие страдания.

Мы пошли под руку по боковой улице, удаляясь от толпы и огней площади. Улица была темной и сырой, и мы дошли по ней до укреплений на окраине города. Мы миновали винные лавки, из дверей которых свет ложился на черную сырую улицу и вырывалась музыка.

– Хочешь, зайдем?

– Нет.

Мы прошли по сырой траве и поднялись на каменную стену укреплений. Я постелил газету на камень, и Бретт присела. Равнина была в темноте, и мы увидели горы. Поднялся ветер и погнал тучи через луну. Под нами виднелись темные рвы укреплений. Позади были деревья, и тень собора, и город в лунном свете.

– Не раскисай, – сказал я.

– Места себе не нахожу, – сказала Бретт. – Давай помолчим.

Мы глядели на равнину. В лунном свете темнели длинные деревья. На дороге светились фары машины, забиравшейся в гору. На вершине горы мы увидели огни форта. Внизу слева текла река. Черная и гладкая, она поднялась после дождя. По берегам темнели деревья. Мы сидели и глядели на все это. Бретт смотрела прямо перед собой. Вдруг она задрожала.

– Холодно.

– Хочешь, пойдем назад?

– Через парк.

Мы спустились. Луна снова скрылась за тучами. Под деревьями в парке было темно.

– Ты еще любишь меня, Джейк?

– Да, – сказал я.

– Потому что мне хана, – сказала Бретт.

– Как это?