Чистильщик присел рядом с коллегой, занимавшимся одной туфлей Майка, и стал чистить вторую, которая и так уже сияла в электрическом свете.
– С Биллом обхохочешься, – сказал Майк.
Я пил красное вино и настолько отставал от остальных, что испытывал неловкость из-за этой затеи с туфлями. Я огляделся. За соседним столиком сидел Педро Ромеро. Я кивнул ему, и он встал и пригласил меня пересесть к нему и познакомиться с его другом. Его столик стоял рядом с нашим, почти вплотную. Я увидел знакомого мадридского критика, знатока корриды, щуплого человечка с длинным лицом. Я сказал Ромеро, как мне нравится его работа, и ему это было приятно. Мы говорили по-испански, а критик к тому же немного знал французский. Я потянулся к нашему столику за бутылкой вина, но критик перехватил мою руку. Ромеро рассмеялся.
– Пейте тут, – сказал он по-английски.
Он очень стеснялся своего английского, но ему на самом деле было приятно на нем общаться, и в ходе разговора он называл слова, в значении которых сомневался, и спрашивал меня о них. Ему очень хотелось знать, как сказать по-английски «Corrida de toros»[104]. Принятое у нас выражение «бой быков»[105] его смущало. Я дословно перевел ему это на испанский как «lidia del toro». Ведь испанское слово «corrida» буквально означает «бег быков». «А по-французски – “Course de taureaux”», – вставил знаток. В испанском никто не скажет «бой быков».
Педро Ромеро сказал, что немного научился английскому в Гибралтаре. А родился он в Ронде, неподалеку от Гибралтара. Корриде он начал учиться в Малагре, в тамошней школе корриды. Он отучился там всего три года. Критик подтрунивал над ним из-за малагских выражений в его речи. Он сказал, что ему девятнадцать лет. Старший брат был при нем бандерильеро[106], но жил не в этом отеле. Он жил в отеле поменьше, вместе с другими людьми из команды Ромеро. Он спросил меня, сколько раз я видел его на арене. Я сказал, что только три. На самом деле только два, но мне не захотелось исправлять свою оплошность.
– Где вы видели меня еще раз? В Мадриде?
– Да, – солгал я.
Я читал в газетах, освещавших корриду, репортажи о двух его выступлениях в Мадриде, так что обошлось.
– Первый раз или второй?
– Первый.
– Я был очень плох, – сказал он. – Второй раз я был лучше. Помнишь?
Он повернулся к критику.
Он ничуть не смутился. Он говорил о своей работе вне всякой связи с собой. В нем не было никакого тщеславия или бахвальства.
– Мне очень нравится, что вам нравится моя работа, – сказал он. – Но вы ее еще не видели. Завтра, если мне достанется хороший бык, я попробую показать вам.
Сказав это, он улыбнулся, чтобы никто из нас не подумал, что он бахвалится.
– Мне не терпится это увидеть, – сказал критик. – Хочу убедиться в твоих словах.
– Ему не очень нравится моя работа, – сказал мне Ромеро с серьезным видом.
Критик пояснил, что она ему очень нравится, но ей пока недостает цельности.
– Подожди до завтра, если повезет с быком.
– Вы видели завтрашних быков? – спросил меня критик.
– Да. Видел, как их выгружали.
Педро Ромеро подался вперед.
– И что вы о них думаете?
– Очень славные, – сказал я. – Порядка двадцати шести арроба[107]. Рога очень короткие. Вы их не видели?
– О, да, – сказал Ромеро.
– На двадцать шесть арроба они не тянут, – сказал критик.
– Нет, – сказал Ромеро.
– У них не рога, а бананы, – сказал критик.
– Это ты их бананами называешь? – спросил Ромеро и повернулся ко мне с улыбкой. – А вы не назовете их бананами?
– Нет, – сказал я. – Рога есть рога.
– Они очень короткие, – сказал Педро Ромеро. – Очень-очень короткие. Но все же это не бананы.
– Слушай, Джейк, – позвала меня Бретт, – ты нас бросил.
– Только на время, – сказал я. – Мы говорим о быках.
– Ты
– Скажи ему, – выкрикнул Майк, – что быки – дураки!
Он был пьян.
Ромеро взглянул на меня вопросительно.
– Пьяный, – сказал я. – Боррачо! Муи боррачо![108]
– Ты мог бы нас представить своим друзьям, – сказала Бретт.
Она не сводила глаз с Педро Ромеро. Я спросил их, не желают ли они выпить с нами кофе. Оба они встали. У Ромеро было очень смуглое лицо. И очень приятные манеры.
Я представил всех друг другу, и они стали садиться, но места не хватало, поэтому мы все перешли пить кофе за большой стол у стены. Майк заказал бутылку «Фундадора»[109] и бокалы на всех. Было много пьяной болтовни.
– Скажи ему, я считаю писательство позором, – сказал Билл. – Ну же, скажи ему. Скажи ему: мне стыдно быть писателем.
Педро Ромеро сидел рядом с Бретт и слушал ее.
– Ну же, – сказал Билл. – Скажи ему!
Ромеро поднял взгляд, улыбаясь.
– Этот джентльмен, – сказал я, – писатель.
Ромеро оказался впечатлен.
– И этот тоже, – сказал я, указав на Кона.
– Он похож на Вильяльту[110], – сказал Ромеро, глядя на Билла. – Рафаэль, разве он не похож на Вильяльту?
– Я не замечаю, – сказал критик.
– Правда, – сказал Ромеро по-испански. – Он вылитый Вильяльта. А чем занимается пьяный?
– Ничем.
– И поэтому пьет?
– Нет. Он собирается жениться на этой леди.
– Скажи ему: быки – дураки! – выкрикнул Майк, очень пьяный, с другого конца стола.
– Что он говорит?
– Он пьян.