Окровавленный бык не стал упираться под пикой. Он не хотел бросаться на лошадь. Он развернулся, и группа распалась, и Ромеро увел его своим плащом. Он увел его мягко и плавно, а затем остановил и, стоя прямо напротив быка, поманил плащом. Бык вскинул хвост и бросился вперед, и Ромеро вытянул руки навстречу быку и повернулся, твердо стоя на земле. Влажный плащ, присыпанный песком, раскрылся, точно парус, и Ромеро крутанулся с ним вплотную к быку. После этого они снова оказались друг перед другом. Ромеро улыбнулся. Бык захотел повторения, и Ромеро это повторил, только с другой стороны. Каждый раз он подпускал быка так близко, что человек, бык и плащ, крутившийся над быком, составляли единую четко очерченную массу. Все это совершалось медленно и со знанием дела. Казалось, Ромеро убаюкивал быка. В такой манере он выполнил четыре вероники[124] и завершил полувероникой, повернувшись спиной к быку и сорвав аплодисменты; бык смотрел, как он удаляется от него, перекинув плащ через руку и держа другую на поясе.
Со своими быками он был безупречен. Его первый бык плохо видел. После первых двух пассов плащом Ромеро в точности понял, насколько плохо видит бык. И действовал соответственно. Коррида получалась не блестящей. Всего лишь безупречной. Толпа хотела замены быка. Поднялся гомон. С быком, не различающим оттенков, нельзя ожидать ничего примечательного; но президент не отдавал приказа о замене.
– Чего они не заменят его? – спросила Бретт.
– За него уплачено. Не хотят потерять свои деньги.
– Это как-то несправедливо к Ромеро.
– Смотри, как он управится с быком, не различающим цветов.
– Мне не нравятся такого рода вещи.
Неприятно смотреть на такое, если тебе небезразличен человек, занятый этим. С быком, не различавшим оттенков плащей или алого цвета фланелевой мулеты, Ромеро приходилось вызывать реакцию быка собственной фигурой. Ему приходилось приближаться настолько, чтобы бык замечал его фигуру и двигался к ней, а затем переводить движущегося быка на фланель и завершать пасс в классической манере. Приезжим из Биаррица это не нравилось. Они решили, что Ромеро боялся, потому и отступал чуть в сторону каждый раз, как переключал внимание быка со своей фигуры на фланель. Им больше нравился Бельмонте, подражавший самому себе, или Марсьял, подражавший Бельмонте. В ряду за нами было трое таких недовольных.
– Чего он этого быка боится? Бык такой тупой, что идет только на ткань.
– Молодой еще матадор. Не выучился.
– Но перед этим он вроде отлично владел плащом.
– Наверно, занервничал.
В центре арены Ромеро, один на один с быком, продолжал свою тактику, приближаясь настолько, чтобы бык отчетливо видел его, предлагая ему себя, все ближе и ближе, так близко, чтобы бык, тупо смотревший на него, уверился, что он от него никуда не денется, и еще ближе, пока бык не бросался на него, и тогда, не дав рогам достать себя, он подставлял быку красную ткань, совершая едва уловимый рывок, так оскорблявший взыскательный вкус биаррицких знатоков корриды.
– Сейчас убьет его, – сказал я Бретт. – Бык еще силен. Он не вымотался.
В центре арены Ромеро, стоя в профиль перед быком, извлек шпагу из складок мулеты, встал на цыпочки и нацелил клинок. Бык и Ромеро ринулись друг на друга. Левой рукой Ромеро набросил мулету на морду быку, лишив его зрения, и вонзил шпагу, выставив вперед левое плечо меж рогов быка, и на какой-то миг слился с ним: Ромеро возвышался над быком, высоко подняв правую руку, туда, где эфес шпаги вошел между бычьих плеч. Затем группа распалась. С легким рывком Ромеро отступил и встал с поднятой рукой, лицом к быку, рукав рубашки разорвался, и белая ткань полоскалась по ветру, а бык, с красным эфесом шпаги, зажатым между плеч, поник головой и шатался.
– Вот и готово, – сказал Билл.
Ромеро стоял достаточно близко к быку, чтобы тот его видел. Держа руку поднятой, он что-то сказал быку. Бык подобрался, затем голова его выдвинулась вперед, он стал заваливаться и внезапно повалился кверху ногами.
Ромеро взял шпагу и, держа ее клинком вниз, с мулетой в другой руке, прошел через арену и, встав напротив президентской ложи, кивнул, выпрямился, подошел к баррере и отдал шпагу с мулетой.
– Плохой бык, – сказал оруженосец.
– Заставил меня попотеть, – сказал Ромеро.
Он утер лицо. Оруженосец протянул ему кувшин с водой. Ромеро вытер губы. Ему было больно пить из кувшина. На нас он не взглянул.
У Марсьяла день удался. Когда вышел последний бык Ромеро, ему еще аплодировали. Это был тот самый бык, что на утреннем прогоне забодал насмерть человека.
С первым быком Ромеро его побитое лицо бросалось в глаза. Что бы он ни делал. Этому способствовала вся его сосредоточенность на неуклюже-обходительной работе с быком, который плохо видел. Стычка с Коном не поколебала его духа, но лицо его было разбито, и тело болело. Теперь он стирал все это. Каждое его действие с быком понемногу стирало вчерашнее. Бык был хороший, большой и с рогами, он легко и уверенно двигался и бросался. В нем было все то, чего Ромеро хотел от быков.