Так за разговором они добрались до склада. Стремянку и лесенки они положили на место, а грязные банки из-под красок и ведра побросали в малярной мастерской на скамьи и просто на пол. Здесь уже и раньше было свалено столько грязных банок и ведер, которые надо было отчистить, что уж Берту, во всяком случае в течение некоторого времени, не угрожала опасность остаться без работы.
Когда им выдали в конторе получку, Оуэн, открыв конверт, обнаружил, что в нем, как обычно, находился наряд на следующую неделю; это означало, что он не уволен, хотя он не знал, какую работу ему придется выполнять. Красс и Слайм оба должны были отправляться в «Пещеру» и навешивать там жалюзи, Сокинз тоже должен был явиться на работу как обычно.
ЗА НЕДЕЛЮ ДО РОЖДЕСТВА
В течение следующей недели Оуэн рисовал на фасаде одной из мастерских вывеску и, кроме того, написал название фирмы на трех ручных тележках. Такие случайные работы занимали у него по нескольку часов каждый день, так что он не оставался совсем без дела.
Однажды, когда ему совершенно нечем было заняться, он ушел в три часа, но едва он добрался до дома, явился Берт Уайт с металлической пластинкой для гроба, на которой нужно было немедленно сделать надпись, Берт сказал, что ему велено ожидать, пока Оуэн выполнит эту надпись.
Пока Оуэн возился с пластинкой, Нора принесла мальчику чай и кусок хлеба с маслом, и тут явился игравший на улице Фрэнки. Мальчики уже были знакомы друг с другом − Берт бывал здесь не раз с такими же поручениями, как сегодня, и Оуэн учил его рисовать и раскрашивать буквы.
− У меня будут гости в следующий понедельник после рождества, − заявил Фрэнки. − Мама сказала, что я могу пригласить и тебя. Ты придешь?
− Приду, − ответил Берт, − и принесу с собой мою Панораму.
− А это что такое? Она живая? − спросил Фрэнки с большим интересом.
− Живая? Нет, конечно, − с видом превосходства отозвался Берт. − Это такое представление, вроде того, что бывают на ипподроме или в цирке.
− А большая она?
− Не очень, умещается в ящике из-под сахара. Я сам ее сделал. Еще не совсем закончена, но на этой неделе я все доделаю. Будет даже оркестр. Я его вот как устраиваю.
И он вытащил из внутреннего кармана пиджака губную гармонь.
− Сыграй что-нибудь.
Берт стал играть, а Фрэнки пел своим тоненьким голосом популярные песенки: «Старый бык и куст», «Кто видал немецкий оркестрик?», «Возле храма» и, наконец, − быть может, в качестве панихиды по тому, для кого Оуэн писал сейчас надгробную надпись, − «Прощай, Миньонетта» и «Не покину я свой дом для тебя, нет, не покину».
− Угадай, что здесь. − И Фрэнки указал на большой фаянсовый противень, который Нора только что попросила мужа поднять с пола и поставить на стул. Посудина эта была покрыта чистым белым полотном.
− Рождественский пудинг, − не задумываясь, выпалил Берт.
− Сразу угадал, с первого раза! − обрадовался Фрэнки. − Мы в эту субботу взяли в лавке провизию к рождеству. Мы вносили за нее деньги еще с прошлого рождества. А сейчас мы все это будем месить; если хочешь, ты тоже можешь вместе с нами.
Тут все принялись замешивать пудинг, и Фрэнки то и дело требовал, чтобы пощупали его мускулы; он уверял, что скоро станет таким сильным, что сможет пойти работать. Он объяснил Берту, что он такой сильный потому, что ест всегда овсяную кашу и пьет молоко.
* * *
Весь остаток недели Оуэн продолжал работать на складе вместе с Сокинзом, Слаймом и Крассом, окрашивая стремянки, лестницы и прочее оборудование, принадлежащее фирме. Все эти предметы полагалось покрыть двумя слоями краски и сделать надпись «Раштон и К°». Как только часть из них покрыли вторым слоем, Оуэн принялся за надписи, а остальные продолжали красить, так что работа в общем-то была распределена между всеми по справедливости. Несколько раз в течение этой недели то одного, то другого забирали еще на какую-нибудь работу; Красса и Слайма однажды послали куда-то вымыть и побелить потолок, потом Сокинз помогал водопроводчикам.
Ежедневно кто-нибудь оставшийся без дела заходил на склад выяснить, не появилось ли новых заказов. Заодно узнавали все новости. Старик Джек Линден с той поры, как его уволили у Раштона, так и не смог никуда устроиться, и поговаривали, что он даже пробует заработать, торгуя в разнос копченой селедкой, которую таскает по домам. Что касается Филпота, он говорил, что обошел все фирмы в городе и ни в одной нет работы.
Ньюмена (как помнит читатель, он был уволен потому, что слишком старался) арестовали и приговорили к месячному заключению за то, что он не смог уплатить свой жалкий налог, и Опекунский совет предоставил его жене вспомоществование в размере трех шиллингов в неделю, дабы она содержала себя и трех своих детей. Филпот к ней зашел, и она сказала, что домовладелец угрожает выкинуть ее с детьми на улицу; он забрал бы и мебель и продал ее, да только мебель эта стоит меньше, чем нужно заплатить рабочим за перевозку.
