Отсюда вытекала колоссальная важность выбора нового Папы. К сожалению, французы были застигнуты врасплох и не успели повлиять на результаты голосования. Конклав собрался в Риме сразу после погребения Бонифация и через неделю, 22 октября, избрал кардинала Никколо Бокказини, бывшего генерального магистра доминиканцев, в возрасте 60 лет, который принял имя Бенедикта XI. Бокказини был одним из кардиналов, сохранивших верность Бонифацию VIII в Ананьи, и он сопровождал своего предшественника в печали его последних дней. Это было плохим предзнаменованием для короля Франции, которого он проигнорировал, не сообщив ему о своем избрании. Однако, Бенедикт был достойным, благочестивым и миролюбивым и был открыт для любого умиротворяющего решения. Конфронтация закончилась, начались переговоры.
Весть о событиях в Ананьи дошла до Филиппа Красивого в конце сентября 1303 года. Его реакция неизвестна. Сначала не было причин менять его планы: пока был жив Бонифаций VIII, созыв собора оставался на повестке дня. Более того, второй посланник короля, Пьер де Парэ, с теми же инструкциями, что и Ногаре, только что уехал. Он прибыл в Рим 6 октября. Передача информации из Парижа в Рим, составлявшая около трех недель, была важным фактором в случае ускорения событий, требовавших принятия экстренных решений, как это было в сентябре-октябре. Гийом де Ногаре, который после Ананьи укрылся в Ферентино под защитой Ринальдо да Супино, который был там подестой, был вынужден предпринимать действия по личной инициативе ведь обмен сообщениями занял бы шесть недель. Как в этих условиях он мог обратиться к королю за инструкциями в условиях столь быстро меняющейся ситуации? 12 октября: смерть Бонифация VIII; 22 октября: избрание Бенедикта XI. Король узнал об этом лишь около 10 ноября.
Тем временем Ногаре решил пойти на встречу с новым Папой, чтобы попросить его начать судебное разбирательство по поводу Бонифация. Это был смелый шаг, но он, вероятно, чувствовал, что лучшей защитой его позиции в деле Ананьи было продолжать двигаться в том же направлении, чтобы показать свою убежденность в том, что он был прав. Колебание и ожидание могло быть истолковано как выражение сомнения или сожаления. Но Бенедикт XI отказался принять его. Он попросил кардинала Пьера де ла Шапеля, архиепископа Тулузы, сказать ему, что сначала он должен получить дальнейшие инструкции от короля. Очевидно, что новый Папа хотел отложить все на потом, успокоить людей, возможно, в надежде похоронить дело. Ногаре оставалось только вернуться во Францию, чтобы представить свои объяснения королю. Он отправился в путь в середине ноября.
Король совершил путешествие в Лангедок, где он пробыл три месяца, отпраздновал Рождество в Тулузе, которая на некоторое время стала центром власти. Нужна была очень веская причина, чтобы Филипп Красивый решил оставить на всю зиму дичь лесов Иль-де-Франса. И такая причина была. Неистовый францисканец Бернар Делисье продолжал свою агитационную кампанию против инквизиции и доминиканцев Лангедока. Его пламенные проповеди вызывали тревогу среди населения, которое понимало, что ему угрожает вездесущее присутствие глаз и ушей инквизиции. Судебные процессы по обвинению в ереси здесь всегда были жестокой реальностью: 30 дел в Корде в 1299–1300 годах; 35 обвиняемых были привлечены к ответственности в Альби в период с декабря 1299 по март 1300 года, и 17 были заключены в тюрьму. Малейшее подозрение в катаризме могло привести к серьезному преследованию: 40 горожан Лиму были повешены в ноябре 1304 года, 14 — в Каркассоне в сентябре 1305 года; в 1310 году Пьер Отье был сожжен в Тулузе за то, что сказал, что крестное знамение — это жест, который годится только для того, чтобы отгонять мух. Инквизиторы Жоффруа д'Аблис и Бернар Ги свирепствовали в графстве Фуа в 1308–1309 годах и в Лиму в 1308 и 1313 годах соответственно.
Поэтому угроза инквизиции была очень реальной, и Бернару Делисье не составило труда убедить буржуа из городов Лангедока, что никто не застрахован от ареста. Тревога распространилась, начались выступления против доминиканцев. Следователи Жан де Пиквиньи и Ришар Ле Невё, посланные в Лангедок королем, могли лишь констатировать серьезность ситуации. Опасность заключалась в том, что в сознании народа инквизиция ассоциировалась с королевской властью. В этом регионе, сильное чувство культурной идентичности поддерживало скрытую враждебность к монархии, считавшейся представителем народа Севера, несмотря на присутствие многих советников-южан в окружении Филиппа IV.
