Король, пишет Робер-Анри Ботье, был тогда "помешан на чистоте нравов", что объясняет, почему, пренебрегая политическими делами, он неистовствовал против Бонифация, против тамплиеров, против своих невесток. Но "пока король все больше и больше погружался в сон (или кошмар) мистицизма, что происходило с политическими делами?" Они были делегированы советникам. Историк опирается здесь на свидетельства послов короля Арагона, чтобы показать, что король был не в состоянии принять решение в одиночку. Ему необходимо было присутствие советников с их осведомленностью. Так, в 1304 году, когда послы встретились с ним в Асньере, чтобы обсудить предполагаемый брак между одним из его сыновей и дочерью Хайме II, важный вопрос, который волновал его в первую очередь, он сказал им, что не может обсуждать его, потому что его советники находятся в Париже; он попросил их вернуться и ждать его там, и именно с советниками далее проходило обсуждение. В 1313 году он отказывается обсуждать вопрос о правах на долину Валь-д'Аран с послами, пока не приедут советники, отвечающие за это дело. И Робер-Анри Ботье заключает: «Из всех этих свидетельств, которые подтверждают то, что донесли до нас дипломатические документы, вырисовывается очень четкий образ принципиально молчаливого человека, отрешенного от дел этого мира, все больше и больше полагающегося на своих советников и особенно на "главных" из них: какое-то время на Флота, затем Ногаре и, наконец, Мариньи». По мнению этого историка, скрытный характер короля можно объяснить его трудным детством. Филипп лишился матери в двухлетнем возрасте, вырос среди интриг двора, где соперничали кланы его мачехи Марии Брабантской и фаворита отца, Пьера де Броссе, стал наследником престола после подозрительной смерти старшего брата, презирал слабого отца и почитал святого деда, женился в шестнадцать лет на тринадцатилетней девушке, вступил на престол после неожиданной смерти отца в крестовом походе. Диагноз Робера-Анри Ботье ясен: "Филипп Красивый никогда не интересовался делами: охота занимала большое место в его жизни с самого начала и до конца; Кортрейк пробудил его, но затем, особенно после смерти жены, он был охвачен пылкой верой, которая почти закрыла от него земные заботы. Он был замкнут, не умел и не стремился выражать свои мысли и позволил подчинить себя людям, которые умели и хотели это делать: Ногаре, пользовавшегося этим, без угрызений совести, настоящего Распутина, который мог по своему желанию возбудить мистическую страсть короля во имя веры, морали, чистоты церкви и ее лидеров; затем Мариньи, искусного оратора, дипломата с неумеренными амбициями".
Однако, не является ли это суждение несколько чрезмерным? Конечно, свидетельства дипломатической переписки убедительны; конечно, искусные ораторы Ногаре и Мариньи производят впечатление. Но информации содержащейся в дипломатической переписке недостаточно для определения личности государя. С другой стороны, детство Филиппа не является чем-то исключительным: принцы Средневековья обычно воспитывались в жестоких условиях и были обременены множеством политических интриг, но в результате они не становились невротиками; что касается Ногаре-Распутина, то это сравнение, пожалуй, немного неуместное.
Проблема в том, что нам ужасно не хватает фактических и надежных источников для понимания личности Филиппа. Немногочисленные хроники царствования чрезвычайно сухи. Они сообщают о событиях очень лаконично, без какой-либо психологических окраски. У Филиппа Красивого не было своего Жуанвиля. У него также не было процесса канонизации, что является исключительным источником с точки зрения количества записанных свидетельств, даже если их следует воспринимать с крайней осторожностью. Поэтому вполне понятно, что король вызывает самые противоположные суждения историков. Если остановиться на нескольких основных именах, то есть те, кто видел в нем авторитарного государя, контролирующего ситуацию и движимого непоколебимой волей к установлению сильной королевской власти, свободной от феодальных оков и основанной на законе; и есть те, кто считает его чистым созерцателем своего правления, инструментом, которым манипулируют его легисты, не интересующимся делами, которыми он не способен руководить, и посвящающим себя охоте и молитве. И так, король железа или король плоти?
