ФИЛИСТЕР (Один на троих) полностью

' Он подошел к шелестящим на морозном ветру флажкам, понюхал их, тяжело втягивая худые бока. Флажки были обыкновенные, красные. Материя на ветру задубела и пахла не очень противно: человек почти не чувствовался. Он пригнул остроухую морду и пролез под заграждение. Флажок жестко погладил его по заиндевевшей шерсти. Он передернулся брезгливо и рысцой потрусил в лес, в бесконечно знакомое ему пространство.

Лес глухо жужжал, стряхивая лежалые нашлепки снега с синеватых лап. Тропа пахла зайцами и лисой. Все наскучило. Где-то подо льдом билась вода. Он присел около сугроба, приоткрыл седую пасть и завыл жутко и протяжно, сжимая худые бока. Ребра туго обтягивались шкурой, и казалось, что кости постукивают внутри. Он лег, перестал выть, прикрыл тусклые глаза, проскулил по-щенячьи. Мягкими иголочками взметалось в снегу дыхание. Мохнатая ветка над головой закачалась укоризненно, стряхнула пухлый налет снега. Тогда он встал и, тяжело ступая, ушел куда-то, не озираясь и не прислушиваясь…'

Заканчивался рассказ тем, что деревенский милиционер убивает волка:

' Мужественный человек заверещал по-заячьи и, как его пес? упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, закрывшего голову руками, на пса поодаль, сделал движение к черной железине пистолета — понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым, и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.

Он шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил. Он был военный человек, а волк шел медленно и шел от него. И поэтому он попал…'

Идейная суть была в том, что волк был последним на всей планете. «Он ходил один не потому, что не мог сбить стаю. Просто он один остался в этом лесу. А может, и на всей земле. Последний волк на земле! И он знал об этом. И жил он иногда по инерции, а иногда потому, что он последний.»

Рассказу предшествовал эпиграф из стихотворение Мандельштама, но я его не напечатал, остерегся. Кто знает, реабилитирован ли поэт в этом времени? Да и очень дерзко бы прозвучало в диктаторском обществе этот отрывок:

«Мне на шею бросается Век-волкодав…».

— Как быстро вы печатаете, — сказала секретарша, принимая и регистрируя рассказ. — Я передам его литературному консультанту Шефнеру, он благосклонен к новичкам.

Я благосклонно кивнул и пошел домой, стараясь не смешиваться с толпой, ибо до сих пор опасался шкодливого сознания Ветеринара. (А может — Боксера, но тот более прямолинеен…)

По дороге встретил несколько легко одетых цыган. Если у женщин, благодаря многочисленным юбкам и кофточкам, холод не вызывал неприятных ощущений, то мелкие и чумазые пацаны были полураздеты. И компенсировали отсутствие тепла энергичными движениями. Подбежали и ко мне парочка…

Раньше меня интересовали цыгане. Нравилось их вольное (на первый взгляд) житье, их (относительная) свобода, их вольные (так казалось) поступки. Со временем я понял, что у них, как впрочем и у всех полудиких сообществ, четкая и жестокая организованность. Структура подчинения, как в диктаторских государствах, но с налетом мистики. Женщина в их структуре ценилась дешевле лошади, а пацаны до определенного возраста вовсе не принимались за равных.