(
Так что нынче цыгане воспринимались мной с элементом брезгливости. Но, видимо, составляющие сознании думали иначе. Поэтому я протянул мелким трояк — на конфеты. И осознал ошибку лишь тогда, когда на «богатого» дяденьку навалилась вся кодла, включая женщин.
Старый прием, когда несколько человек отвлекает, а один обчищает карманы.
«Вот, — помыслил я внутри своего сознания — вот что бывает, когда не слушают старшего, более опытного. А кто-то еще по карманам лазит получше этих оборванцев, хочет нас всех отправить на нары».
Я твердо уверился, что не лечится надо, а наладить дружественную связь между сознаниями. И уверен выбрав себе роль старшего. Ибо действительно был старше всех, даже Ветеринара, который, вроде, только до 2000 дотянул.
Зажав карман я выбрался из цыганского хоровода безжалостно пихая и женщин и детей.
И вновь подумал, что нынешнее время недоброжелательно к нашему синтетическому сознанию.
Но это мнение пришлось изменить после визита домой.
Я купил в «кулинарии» пельмени, соблазнившись их ручной (почти домашней) лепкой. И в том же гастрономе купил яблочный уксус и, конечно, «бородинский» хлеб. И поспешил домой чтоб побыстрей сварить и погурманствовать.
На открытие входной двери среагировала, естественно, старшая по квартире. Она вышла в коридор и, пока я отрывал свою дверь, успела облить меня елеем добродушия.
— Сынок, я повиниться хочу. Я тебя поначалу за спекуля (спекулянта) приняла — весь такой из себя, в дубленке. Хлопцы мне сказали, что солдатик ты, ранетый. Извини меня, дуру старую…
Как не пытался я оттереть бабку от своей квартиры — просочилась. А увидев, как я выкладываю в морозильник пельмени, запела
— А давай я тебе пельмешек-то наварю, у тебя, небось, и кастрюли нету-ти. А я с лавровым листиком тебе отварю.
— Ну давай, — смирился я, подумав, что надо менять жилье. Это с враждебными жить терпимо, а с дружелюбными — нервов не хватит.
Тем ни менее, пока я переодевался, пока прятал гимнастерку с наградми, пока думал о том, что надо дубленку сменить на москошвеевское демисезонное пальто, мне принесли кастрюльку с горячими пельменями, поверх которых плавали два листика лаврушки.
— Тарелка хоть есть? — поставила кастрюлю на подставку, которую принесла с собой. Кушай на здоровье.
По всем правилам приличия мне надо было достать две тарелки, но я упрямо достал одну и вопросительно посмотрел на тетку…
Но кушал с аппетитом.
«Минуй нас пуще всех печалей. И барский гнев, и барская любовь»[1].
А после сытного обеда, не знаю уж по какому закону, захотелось вздремнуть. И я завалился на кровать как был — в одежде.
…
