Это было жуткое зрелище: десятки вагонов картошки в сырых заполненных смрадом полуподвалах.Студентам нужно было выбирать целые клубни и откладывать в сторонку. Всё остальное лопатами грузили в контейнеры — и отвозили на свалку. Все понимали, что через месяц влажные остатки придётся перебирать вновь — и снова большая часть уйдёт на свалку. При том, что никто изначально не потрудился освободить свежеубранную картошку от земли и хотя бы немного подсушить — сразу было понятно, что она сгниёт. Копошиться весь день в этом дерьме, когда руки стынут, а изо рта идёт пар — это ещё то удовольствие. Вот такой эффективной была самая эффективная социалистическая экономика.
А тем, кого увозили в колхозы, было еще хуже. Им приходилось жить без удобств, без санитарных условий. Городские часто заболевали. Впрочем, что тут вспоминать — я сейчас в этом самом времени и хочу лишь одного: смотаться за рубеж.
Я оторвал лист календаря и заглянул на обратную сторону. Милые эти советские отрывные календари со всякими нравоучениями на обороте. Во это, знаменующий середину января, рассказал мне про секрет отечественных пододеяльников. Оказывается их однотипность и ромб посередине были предусмотрены ГОСТом[1].
Во-первых, такая конструкция облегчала процесс заправки одеяла в пододеяльник. С помощью отверстия посередине было проще равномерно распределить одеяло внутри, избежав смятия и скручивания. Это было особенно актуально для больших пододеяльников, где обычное отверстие сбоку или снизу могло быть неудобным.
Во-вторых, отверстие в виде ромба способствовало лучшей вентиляции. Одеяло внутри пододеяльника имело доступ к воздуху, снижало риск накопления влаги, особенно в условиях квартир с недостаточным отоплением или вентиляцией. Напомню, что синтепоновых еще не было, они были пуховыми или шерстяными.
Эта забавная деталь из далекого прошлого помогла мне смириться с настоящим. А тут еще в дверь постучала Старшая.
— Не спишь? Тут тебе телеграмму принесли. Молнию. Я расписалась за тебя. Только тут все непонятно, не по-нашенскому написано.
И вручила мне телеграмму на французском о том, что Жаклин приезжает вечерним поездом в 18–45.
И как-то окрылила меня эта весть. Окрылила всех троих — я это ощущал своим нутром, кожей, печенью… — окрылила и объединила.
Вот именно такой и бывает мгновенная любовь!
Удивительно согласие наступило в нас. Боксер сулил в костер любви крепкое тело, защиту и грубоватую нежность. Ветеринар обещал красоту и чувственную нежность. Ну а я обещал просто любовь. И стихи, конечно!
Люблю тебя безумно, страсть,
Тебя, свободу страшных оргий;
Как жрец пред идолом, в восторге
Перед тобой хочу упасть![2]
Пусть и Бодлера, пока не станет французский внутренним языком, чтоб писать на нем о Жаклин!
Но надо целый день промаяться… Уже маюсь!
«А вы, Боксер и Ветеринар, запомните: если кто-то будет шарить по чужим карманам, если кто-то напьется и затеет драку, если кто-то поведет себя вульгарно — никакой тебе и нам француженки, никакой любви и, возможно, секса. И не вздумайте самовольничать, я тут старший, как более опытный. Я юольше восьмидесяти прожил, всякого повидал и знаю, как правильно!»
Вот так, медитируя, пошел на кухню, механически вскипятил чайник, унес его к себе и, заварив в заварнике индийский «Два слона» (неплохой чай, кстати), выпил пару чашек с жадностью.
И вот, что интересно. Если раньше нечто в глубине кривило губы: слишком горячий, слишком крепкий, ну — совсем слабы… — то нынче все были довольны и температурой, и степенью заварки!
Мелькнула надежда, что любовь поможет слиянию. Хотя… я представил в постели с девушкой всю троицу и поморщился — как-то не привык я к груповухе.
[1] А. И. Куприн. Суламифь.
[2] Шарль Бодлер — Песнь после полудня
