(
Я немного смущался. Ну надо же — старый циник, имевший в жизни невообразимое число увлечений, а тут — смущение. Или это Боксер в глубине сознания застеснялся? А вот Ветеринар себя не проявлял. Может он гомик?
Почувствовав некое напряжение, Жаклин рассказала о своем кавалере:
— Он простым летчиком работает. На грузовых самолетах внутри страны. Он высокий и спортивный. Мы с ним уже полгода встречаемся.
— Это ты к тому, что мне не на что рассчитывать?
— Нет, почему. Ну да, все сложно.
Очень своеобразно прозвучало русское построение фразы на её родном языке: «Ну Eh bien, oui, tout est compliqué», коряво.
— А зачем ты скрываешь знание русского? — спросил я в лоб.
— Ну да, все сложно, — ответила она лукаво. — У меня мама из Пскова. Но ты же сам хотел быть обманутым.
«И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте»[2].
— Не надо было, сказал я тускло. Давай я себе постелю тут, а ты на кровать ложись.
Тогда, когда любовей с нами нет,
тогда, когда от холода горбат,
достань из чемодана пистолет,
достань и заложи его в ломбард.
Купи на эти деньги патефон
И где-нибудь на свете потанцуй…[3]
Интересно, Бродский уже написал это стихотворение или еще нет? А ведь скоро — в марте этого года умрет великая Ахматова[4]. Надо хоть повидаться!
— Послушай, дорогая. Я все понимаю. Понимаю, насколько для журналиста важно знать о чем думает собеседник, как помогает в этом «незнание» языка и какие выигрыши ты имеешь от этого притворства. Но мы то с тобой иначе строили отношения… Вот лучше давай завтра сходим к величайшей поэтессе нашего времени — к Анне Ахматовой. Конечно, если комитетчики не остановят. Тронуть ее они не решаются, уж очень знаменита, но недопустить к ней зарубежного журналиста попытаются!
— А разве секса не будет? Она сказала это по-французски: L’amour couvre toutes les fautes. — Любовь покрывает все грехи.
Извини, у русских не принято в первые дни знакомства тащить девушку в постель. К тому же у тебя есть любимый как-то неловко перед ним.
Ночью мне привиделось, как я насилую девушку. Очнулся в поту. Не иначе — Боксер воспылал похотью. Попытался заснуть и совершенно неожиданно, мечтая о близости с красивой женщиной, испытал к ней отвращение. У нее же спереди висят жировые утолщение из которых может выделяться молоко — фу, какая мерзость! А бедра, безволосая грудь с этими… тьфу, как противно!
«Ах ты!.. — беззвучно выругался я на Ветеринара! — Ах ты, грязный содомит!»
В сознании проклюнулось робкое смущение, но при поддержке Боксера мы этого гомика задавили.
Утро наступило, как проклятье — не выспался, издергался. Да и бабу хотелось… Ну — сам дурак!
Сходил в туалет (благо встал раньше всех и очереди не было), снял напряжение привычным для солдата способом. Попросил тетю Зину, чтоб французскую гостю пустили мыться без очереди. И без того её визит вызвал у соседей нездоровое оживление. Хотя мужики даже возгордились, что солдатик аж саму француженку к себе затащил. Накрыл легкий завтрак.
Жаклин встала с легкостью бабочки. Причепурилась в ванной и с аппетитом позавтракала. Вчерашняя размолвка не оставила и следа. Так что для начала мы поехали в Союз писателей на Шпалерную. Я уже знал, что в 1964 году после смещения Никиты Хрущева относительно либеральное крыло Ленинградского отделения Союза писателей тоже произвело переворот. В январе 1965 года руководить союзом стали Даниил Гранин и Михаил Дудин.
Это уже в конце оттепели к руководству Ленинградским отделением Союза писателей придет верный слуга партии Олег Шестинский, знаменитый своей строчкой: «У поэта Шестинского была такая строчка: „Она нахмурила свой узенький лобок“»[5].
А сейчас та самая — благословенная Оттепель.
Мы вызвали по телефону в коридоре такси и спустились на улицу.
