– Даша, и знаете, что он принес?
– Что же?
– Французский словарь!
Из трубки донесся сдавленный смешок Даши. Инна Карловна улыбнулась.
– Так теперь у вас есть личный Армен Делон? – спросила Даша.
Инна Карловна помолчала, а через секунду, словно наконец после долгих мучений войдя в прохладную живительную воду, тихонько запела в трубку:
– Армен Делон, Армен Делон не пьет одеколо-о-он! Армен Делон, Армен Делон пьет двойной бурбо-о-он…
– Армен Делон говорит по-францу-у-зски! – допела строчку припева Даша, и они обе разразились неудержимым хохотом.
Сквозь маленькое оконце избы на толстую серую стлань, лежащую на полу рядом с колченогим столом, спускались косые солнечные лучи. Филимон не спал, он лежал на полатях полностью одетый: теплые порты, тулуп, шапка, на ногах меховые чуни.
Филимон подготовился, так что суетиться не было никакой необходимости, внутренние часы работали четко. Он знал, что выйдет на крыльцо за мгновение до скрежета в дверь и просто начнется новый день. А пока можно было последить за мерным танцем пылинок во взвеси света, заполнившей всю горницу.
У окна что-то зажужжало. Филимон перевел взгляд на узкий деревянный подоконник, бесшумным прыжком спустился с полатей и медленно подошел к окошку.
– Эка сцепились… – тихо, почти шепотом, проговорил он.
Две черные мухи, неизвестно откуда взявшиеся зимой, звонко бзыкая, передвигались скачками. Сцепленные лапками, они то взлетали вверх по стеклу, то скатывались вниз на подоконник. Мухи в отчаянии трепетали тончайшими крылышками, но ни одна из них никак не могла оторваться от другой, чтобы улететь.
Филимон так засмотрелся на черных плясуний, что чуть не прозевал время. Охнув, он метнулся к полке с коробочками и склянками. Сграбастал большую прозрачную банку с вялеными кроличьими лапками, наскоро отвинтил железную крышку, достал вытянутый, словно палка, кусок твердого мяса и кинулся в сени.
И только Филимон занес руку, чтобы коснуться ручки двери, как услышал тихий скрежет когтей. Филимон сглотнул, но его тонкие длинные пальцы все равно потянулись вперед. Не успел. От вышибленной снаружи двери Филимон отлетел назад. Сверху его придавили могутные лапы зверя. Смрадное влажное дыхание обдавало лицо. Зверь утробно рычал, оголяя громадные челюсти с желтыми клыками, и опускал щерившуюся морду все ниже и ниже. Шерсть на холке вздыбилась. Филимон не мог вдохнуть, но и не отводил взгляд. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза.
Да, Филимон знал, сейчас его магия бессильна, ведь перед ним не человек. Но именно к человеческому в звере взывал Филимон. Уголки губ его еле заметно тряслись. Глаза старика широко распахнулись, словно принимая неизбежное.
Наконец кончики ушей зверя дрогнули, а широкие ноздри дернулись. В нос твари забрался тонкий запах вяленого мяса. Филимон уловил замешательство зверя и медленно и аккуратно стал приближать лакомство ближе к раскрытой пасти. Голова зверя вывернулась. Исполинские челюсти быстро клацнули, вырывая добычу. Тугая черная щетка хвоста мелькнула в дверях, и зверь исчез.
Филимон, кряхтя и отряхиваясь от въедливой мокрой волчьей вони, поднялся. Доковылял до двери и вышел в новый день.
На крыльце Филимону полегчало. Он распрямился и закурил самокрутку. День разжигался. Холодное белое солнце слепило глаза. На высокой кривой сосне сидело черное воронье. В оглушающей тишине хрипатое карканье птиц, казалось, разлеталось на сотни верст окрест. Между стволами деревьев просвечивал горизонт, где крепко сцеплялись голубая и белая ленты. Небо и снежное озеро.
Филимон левой рукой скользнул под полу тулупа, миновал легкий зипун и раздвинул ворот исподней рубашки. Кончики пальцев нащупали на груди, чуть ближе к шее, выпуклые и гладкие рубцы. Это был след от первой промашки Филимона. Но тогда они еще узнавали друг друга со зверем и каждый проверял другого на прочность. А сегодня… Филимон почесал затылок и хмыкнул.
В тот год, когда волколак впервые пришел к нему, декабрь лютовал. Да и засушливое лето поскупилось на травы и коренья. Филимон фыркал, что наготовил снадобий «шиш да обчелся», а прошлогодние запасы самых ценных лекарств подходили к концу. О том, чтобы обмениваться с другими знахарями сырьем для порошков и мазей Филимон даже не помышлял, не к лицу ему это было. Что лес послал, тем и тешился.
Дружб ни с кем Филимон не водил, да и жил вдали ото всех – на озерной круче. Избушка его терялась в маленькой, но густой осиновой рощице. Дальше кольцом шел непролазный темный урман, острой щетиной отделявший его дом от ближайшей деревни и всего остального мира. В лес, где по ночам слышался волчий вой, никто никогда не совался. Приезжали к Филимону только днем, на телегах, с ружьями, и только в редких случаях: на грани жизни и смерти.
Старый знахарь Филимон принимал больных редко и с неохотой, но не отказывал.
