Осмотрев в тот день хворого мальчика, Филимон велел его отцу молиться Всевышнему о выздоровлении, а сам пошел к полкам со снадобьями. Внутри одной скляночки белела густая мазь. Филимон схватил пузырек и хотел было уже отдать все рослому мужику в сапогах и богатом кафтане с меховой оторочкой, но, немного подумав, откупорил склянку и отложил половину в другую посудинку.
– Вот… – Филимон обернулся, протягивая лекарство отцу ребенка. – Будешь язвы смазывать раз в день. А это… – Филимон виновато глянул на длиннолицые образы святых в красном углу, но тут же отвернулся и приложил к пузырьку свернутую квадратиком бумажку. – Положишь под лавку, где малец спит. Станет хуже – приходи еще. Но не должно…
Мужик кивнул и звякнул увесистым холщовым мешочком по столу. После натянул тонкую нижнюю рубашку на исхудавшее, покрытое красными пятнами тело мальчика, завернул сына в тулуп и вышел из горницы. Старик поспешил следом, чтобы открыть ворота и выпустить тройку богача. Белый коренник беспокойно переступал с ноги на ногу. Бурые пристяжные лошади дергали головами и фыркали. Глаза животных были закрыты шорами, но Филимон и так знал, что они вытаращены от страха.
Проводив уезжающих и заперев ворота, Филимон вернулся в избу, зажег лучину от углей в печи, поставил горящую щепу в светец. И только он хотел присесть, как раздался выстрел.
Старик метнулся на улицу. На дороге он увидел удаляющуюся телегу и ошалевшую тройку, которая несла галопом. Далекие черные пики елей упирались в сизое небо. На желтый серп луны наплывала туманная дымка.
– Еще должон успеть отстреляться… – мрачно буркнул под нос Филимон, начертил носком чуни на снегу линию и юркнул к себе за ворота.
Волки не трогали знахаря, но на тех, кто оказывался в лесу, нападали.
В тот вечер, после отъезда мужика с мальчонкой Филимон даже не успел почувствовать зверя. Как только старик задвинул железный засов ворот, его тотчас же подкинуло вверх. Через мгновение Филимон упал навзничь на снег. Огромная черная морда нависала над ним и скалила клыки. Это был не обычный волк. Зверь оказался вдвое больше. Это был волколак. Под тяжелыми лапами существа Филимон чувствовал, как вот-вот затрещат его ребра. В черных хищных глазах старик увидел не просто инстинктивный звериный голод, а жажду мести. Филимон знал, что ни одно его слово не подействует на зверя, и уже был готов принять смерть, но внезапно почувствовал, как в ладонь, лежащую на рыхлом снегу, закапали жгучие капли. Филимон услышал сладковатый запах крови. Дыхание зверя отяжелело, он скульнул и тут же снова оскалился. Сердце Филимона холонуло, но дух врачевателя отозвался. А это значило, что сегодня Филимону не умирать, а лечить.
– Господи Иисусе, Сын Божий, помилуй мя грешного, – прошелестели губы старика.
Зрачки волкоподобного существа сузились, зверь соскочил с Филимона и в один прыжок оказался за стеной жертвенника в углу двора.
Филимон поднялся и, не отряхиваясь от снега, побежал в избу.
Лучина почти догорела, но Филимон и в потемках отыскал нужную склянку с белой густой мазью.
Выйдя во двор, Филимон поспешил к круглой деревянной постройке без окон, внутри которой он прятал от любопытных глаз жертвенник. Люди давно уже отошли от языческих обрядов и верили в Бога. Филимон тоже верил, но вера его была шире, она допускала тайну не только божественную, но и других сил, из которых мир складывался. А потому мелкую птицу да других зверенышей иногда использовал для обрядов.
Зверь все время рычал и скалился, дергался и пытался вывернуть шею, чтобы клацнуть зубами у самого лица Филимона. Филимон ловко уворачивался. Как мог он обработал прострелянную насквозь заднюю лапу. Вытащил из-за пазухи вяленую кроличью ножку и положил на снег рядом с волколаком.
Четыре дня приходил Филимон к зверю, а на пятый день хищник исчез. Волколак не тронул его и дал ему вылечить себя. Но Филимон знал, что зверь всегда остается зверем и он еще вернется.
Однажды утром Филимон услышал легкий скрежет в дверь избы. Он медленно спустился с полатей и вышел из горницы. Не успел старик схватиться за ручку, как дверь вышиб волколак и в один прыжок сбил Филимона с ног. Зверь проскочил в горницу и стал остервенело метаться из угла в угол и все крушить. Хищник что-то искал. Добравшись до полок со склянками Филимона, зверь встал на задние лапы, совсем как человек. Голова его упиралась в потолок. Передними лапами зверь расшвыривал в стороны банки и пузырьки. В избе стоял звон бьющегося стекла. Наконец, тварь довольно взвизгнула.
– Ты что творишь, волчье отребье! – не выдержав, взревел Филимон, вскочил с пола и понесся прямо на зверя. Через мгновение старик был снова пригвожден к полу мощными лапами. Грудь пронзило острой болью. Филимон закряхтел, вытаращившись на волколака.
Зверь смотрел на него сверху вниз. Черные, будто угли, глаза горели яростью. В тисках челюстей торчали вяленые кроличьи лапки. Филимон понял, что зверь хотел лакомство и что ради еды он чуть не вспорол ему грудь.
