Филофобия (СИ) полностью

Дильс Вадим: кубизм для меня болезнен. Это как расщепление сознания. Я, наверное, слишком человек, и когда деформируют пространство, изображая все стороны объекта одновременно, у меня происходит вывих мозга. А сюр... Он ведь разный есть. Такой глючный, как у Дали или у Миро, попахивает эпатажем, не верю я в идейность сих произведений. Это тот же Уорхолл: лишь бы выкрикнуть что–то, поразить, как тошнотный выплеск. Но есть и другой сюр, умный — Магрит, например, или Йорка. То, что интересно разглядывать. Извини за лекцию)))

Эф Swan: значит, ты не любишь Пикассо? Он же кубист?

Дильс Вадим: если я скажу, что не люблю Пикассо, это будет преступлением? Не люблю. Но не из–за кубизма, тем более что он не только кубист. Он был какой–то счастливый, только в его голубом периоде боль и человечность. А потом — всегда самоуверенный гений.

Эф Swan: а нужно, чтобы художник страдал? Был несчастлив?

Дильс Вадим: это ведь моё мнение. Мне Мунк, Шагал, Филонов и Ван Гог близки, у тех, кто страдает, творчество — голый нерв, неприкрытое чувство...

Эф Swan: ты несчастлив? Поэтому ищешь несчастных художников?

Дильс Вадим: а ты, что ли, счастлив?

Эф Swan: я счастлив!

Дильс Вадим: уподоблюсь Пилату: что есть счастье?..

Эф Swan: ООО!!! Это я сейчас тебе быстренько расскажу!..

Мы просто болтали. Иногда я отчётливо ощущал, как Вадим улыбается или как удивлённо поднимает одну бровь. Я представлял, что он сидит в тёмной комнате, напротив мерцающего экрана, погрузившись в старое, возможно скрипучее кресло, как он автоматическим жестом поправляет «волосы» за ухо, щурится, разглядывая мои буковки. На столе, рядом с клавиатурой, большая кружка с остывшим чаем. Чай непременно с бергамотом и без сахара. Ноги завёрнуты в клетчатый плед, в квартире холодно. За стеной у соседей орёт телевизор, а у Дильса только звук щелчков от клавиатуры и мыши. Наверное, обстановка у него в квартире классическая, высокие шкафы, забитые книгами и альбомами, на стенах качественные репродукции в разнокалиберных багетах, с потолка хрустальными сосульками взирает помпезная люстра, на полу взрыхлённый пылесосом благородный пушистый ковёр. А в углу, скорее всего, зеленолистное гигантское растение, какая–нибудь пальма или маранта — это вместо домашнего животного. Я решил, что никаких кошек, собак, хомячков, попугайчиков, рыбок у Дильса нет. Решил не позволять ему о ком–то заботиться, на кого–то отвлекаться.

Я вскрыл в себе способности общаться без мата и без гоблинских шуток. Просто говорить. Рассказал ему, как впервые понял, что такое счастье: про то как мы с отцом ходили на аттракционы, я сидел у него на плечах, обозревая парк с высоты и поглощая тонны мороженого. Как небо раскачивалось над моей головой, как моя панама улетела в лужу, как отец орал пуще меня от страха и восторга на «американских горках». Как мы раскатывали на бамперных машинках, лупились друг в друга, я хохотал, а у папы было красное от гнева лицо, так как я, семилетний пацан, припёр его электромобиль к заграждению и нагло не позволял вывернуться из плена. Как мы стреляли по жестяным уткам из корявого ружьишка, как выиграли маленького резинового слоника, перебив кучу уток. Тир назывался «Сафари», я это хорошо запомнил. Дильс захохотал, сообщив, что очень логичное название — в призах наверняка не только резиновые слоники были, но и плюшевые тигрята, пластиковые носороги и поролоновые жирафы.

Дильс Вадим: это было так давно, а ты помнишь. Видишь, счастье — редкость!

Эф Swan: это просто счастье, связанное с отцом, он умер через год. Инфаркт. Упал прямо на работе.