— Видели Сезанна? — обратился Дильс к кому–то в сумку. — Грубоватые натюрморты. Рубленые портреты. Геометричные пейзажи. Ну, «Пьеро и Арлекина» же точно помните, там ещё непонятно, что Пьеро хочет от заносчивого Арлекина. Сезанн — уже не импрессионизм, да, — Вадим наконец нашёл очки, нацепил их на нос и только тогда оглядел аудиторию. — Принято называть его творчество постимпрессионизмом. Хм, а вы знаете, что Поля Сезанна друзья называли «медведем с нежным сердцем»? — это Дильс сказал конкретно мне, узнавая мой незабываемый лик. Разглядев на мне улыбочку и наглиночку, Дильс заглох, поджал губы и выразительно посмотрел на бутылку с водичкой на моём столе. — Удивительно, что именно в нежном сердце родилась манера, что будет фундаментом совсем не нежному модернистскому направлению. Кубизм! Я хочу сегодня говорить о нём. Поль Сезанн ещё не осознавал, что стал родителем чего–то нового, он просто оквадрачивал манерные импрессионистские контуры, уподоблялся первобытным художникам. Возьмём бутылку!
Дильс взял бутылку с моего стола и продемонстрировал её народу. Запоздало спросив меня:
— Можно?
— Должны будете! — нагло выдал я и получил локтем от Серёги в бок.
— Можно нарисовать сей объект реалистично, — препод схватил мел, повернулся к доске и умело провёл белые контуры, наметил светотень и даже живенько подписал этикетку на нарисованной бутылке. — А если изобразить в импрессионистской манере, что надо сделать?
— Размазать пальцем все чёткие контуры, рисовать ещё быстрее и желательно в другом цвете, перекрывая палитру, — высказался Серьга.
— Неплохо! Ну, а как поступит кубист? Он сначала нарисует анфас, — Дильс изобразил схематично простую проекцию, — потом сверху нарисует крышечку, тут он добавит вид сбоку, можно многократно повторяя контур, это же окружность, бесконечность. Теперь, чуть сдвинув, для динамичности — кружок дна. Вот сюда спираль подвесим — типа резьба. Так, а этикетку кубист сорвёт аккуратно и вот так примерно наклеит или вырежет буквы и распределит их по холсту. Можно наложить лучи солнца, раскрасить все проекции разным цветом. Красота? — Дильс повернулся к нам, демонстрируя рисунок и удерживая содранную этикетку у доски. Получилось интересно. — Это и есть основной принцип кубизма — расщеплять объекты, пространство и даже состояния на геометрические формы, на проекции, на детали.
— Так ведь и сознание расщепить можно, да и красота предмета теряется — бутылочный многочлен, куда там Гумилёву, у которого «бутылка поёт громче сердца мёрзлыми боками», — достаточно громко вякнул я.
Вадим запнулся в своей речи и удивлённо взглянул на меня.
— А для художника не всегда важно красоту сохранить! Гумилёва пусть иллюстрирует Петров–Водкин. Да и расщепление сознания может быть сознательной целью... Идея родилась в 1907 году, понятно, что в Париже...
И опять он заставил всех вытянуть шеи и забыть о своих планах праздно провести ближайшую пару. Я заметил, как Серёга агрессивно грыз ноготь большого пальца: внимателен до хмурости. Вадим Александрович, как великий и ужасный Гудвин, захватил соломенные умы студентов и начал выстраивать из кубиков, треугольников, многогранников, точек и букв футуристическое искусство Брака, Пикассо, Лоренса. Мелькали слайды на экране и разрозненные безумные мазки и плоскости начинали рассказывать о себе, становились понятными и гармоничными. Препод опять читал стихи, теперь Аполлинера, ходил по аудитории. Его голос не раздражал, его хотелось слушать. И я подумал, что его обаяние — это умение рассказывать, он из тех, кто десятки Шахрияров убаюкает и увеселит, у него дар говорить. Дильс вновь вовлёк нас в разгадывание названий и тем неизвестных нам картин. Вадим опять решил читать без перерыва и в экстазе лекции таки открыл бутылочку с водой и испил. Правда, тут же, как бы опомнившись, посмотрел на меня несколько испуганно, а я царственным жестом разрешил пить и продолжать анализировать кубистическое искусство.
В конце лекции, когда Дильс, выдохнув, улыбнулся прошедшему занятию и нам, глупым кроликам перед добрым удавом, я, упреждая его стремительный уход, соскочил и, увернувшись от лап Серёги, заявил:
— Вадим Александрович, у меня для вас подарок. Я вас нарисовал! Вот! Два портрета! — я смело выдвигаюсь к доске и на магнитик прижимаю два листочка. Дильс побледнел и сжался. А я продолжил в манере экскурсовода: — Вот, этот реалистичный. Вы здесь красивый, и пусть причёска так себе, лицо невыразительное, но в целом образ понятный, узнаваемый и уже полюбившийся. А это кубизм! Как вам? Жаль, у меня не было цвета. Только серые оттенки. Вот это ухо, это нос, а это ваш чудесный серый глаз, а это волна — ваша речь, её бы я сделал светло–жёлтой, солнечной. Губы я бы порозовил, у вас губы чувственные, хотя и не минетные, зато вот эта волна звука из них исходит. Остальные элементы лица я бы оставил чёрными, фиолетовыми, тут бы оставил серое, белое совсем убрать, немного мышиного. Получится декоративно, славно... но вы бы что взяли себе? Какой портрет?
— Я никакой бы не взял. Зачем вы меня рисовали?
