— Почему? — Не видел его, но почувствовал, что тот опять улыбнулся.
— Потому что я урод… И это звучит смешно. Спать с уродом…
— Ты чего, ревёшь?
— Не–а, не получается реветь. Но хочется. Тебе противно на меня смотреть?
— М–да… Выводы нереально здравые. Я ж говорю, что у тебя мозги серьёзно сотряслись. Пойдем–ка обратно в кровать.
— Нет, ты мне сначала скажи, спать–то будешь с уродом?
— Фил, прекрати!
— Я обречён рядом с тобой на невзаимность? Ты всё ещё филофоб?
Вадим сел рядом на край ванны, а морда Ларика протиснулась между нами и притулилась на его бедре.
— Вчера там, в парке, я сначала думал, что умру. Хотел бежать, но не бежится, надо дышать, а что–то в горле мешает. Знаешь, как будто во мне какое–то адское расширяющееся пространство раздувается и мышцы пытаются это расширение сдержать… А потом я вдруг увидел, что ты улетел в дерево, что на тебе кровь, что тебе больно… И у меня внутри это пространство лопнуло. Бах! Сначала пусто, потом холодно, как будто ветер ворвался внутрь меня. Я понял, что такое ненависть. Я её только тогда почувствовал. Всё это время я не испытывал ненависти ни к Гарику, ни к Кульку, ни к Самохвалову. И вдруг почувствовал. Мне стало так хорошо. Держу тебя в руках, а сам кайфую от ненависти. А ещё через час я понял, что ненависть — это ведь та же любовь, но наоборот. Раз я могу ненавидеть, то могу и любить… Так ведь? Мне Анатолий Моисеевич тогда говорил, что в финале лечения будет самый тяжёлый «сеанс» — сражение со страхом в реальных условиях. Это как люди с боязнью высоты: сначала с ними проводят сеансы гипноза или просто внушения, в которых описывают высоту образно, и человек начинает бояться. Трусливая душа устаёт от таких сеансов, истирается, страх слабеет. А потом психолог ведёт «подготовленного» пациента куда–нибудь на мост, на небоскрёб, на реальную высоту. И вот там уставший страх умирает совсем. Профессор предупреждал, что такая терапия тяжела. Но я сейчас думаю, может, вчера это и был мой небоскрёб?
— То есть тебя не тошнит при виде меня и от моего признания в любви?
— Нет.
— Так. А попробуй сказать, что ты любишь меня!
— Фил! Я серьёзно же с тобой…
— Ну, это ради эксперимента!
— Так, всё, вали в комнату, экспериментатор!
— Хрен с тобой, слова… Я их из тебя всё равно вытяну со временем. Но сейчас больному победителю великой фобии требуется тактильное лечение. Хоть поцелуй, что ли! Правда, мои губы… Блин, я уро–о–од!..
Вадим повернулся ко мне, легонько обнял левой рукой и нежно прижался губами. К моему здоровому глазу. А потом ниже в щёку. И ещё в ухо. И тут же прошептал:
— Иди в кровать… уродец.
Вот гад!
— А губы–то у тебя всё же неминетные, пока незачёт, — печально, но мстительно вздохнул я, кряхтя, встал, чтобы идти в комнату. И получил шлепок по заднице… — Что ж, будем вас учить, дорогой препод!
====== 11. Зачот ======
На поле экрана появилась картинка: снимок части серой стены, на которой, как на чёрно–белой фотографии, прорисован с малейшими нюансами молодой парень. Стоит как живой, выпукло, натурально. Его поза — чуть отклонившись, наперекор ветру. Слева дует ветер, поэтому пальто, шарф, волосы парня развеваются от воздушного движения вправо. Но вместе с ветром как будто бы летят какие–то частички, пылинки, молекулы и прилепляются на стенку. Да, на стене стена. На ней и отпечатывается образ этого парня в такой же позе, но сам образ несколько иного характера: выражение лица не наивное, а наглое, хищное, одет вызывающе, угловатые тени делают образ демоническим, хотя и нереальным, как обесцвеченная в фотошопе до чёрно–белого фотка — пятнами и контурами.
