Вынырнул… вздох… свет… какие–то люди меня ворочали… резкая боль… и вновь вглубь, на дно, под толщу забытья… пробудился… боль… лампа… чьи–то лица… голос Вадима… упал обратно, тошнит… Бежал, бежал, несмотря на то, что ноги увязали, не хотели двигаться, бежал… Схватил его за волосы, успел — на самом краю, на самой черте. Но потом полетел вниз, ударился о камни, больно, меня стало трясти, услышал звук железных колёсиков по кафельному полу. Больница. Чесалась бровь до одурения, но не мог поднять руку. Я в какой–то капсуле, металл вокруг, щелчок — и я начал двигаться… Это не гроб? Увидел Серьгу: он сидел на подоконнике в нашей комнате и красил чёрным карандашом глаза, от старания вытащил язык. Смешно! Я начал ржать, но тут же резь, как нож в грудину, и опять свет, лица, запакованные в синие шапочки и зелененькие маски. «Тампон! Ставим четыре кубика. Ещё… Танюша, давай потоньше, а то накрашенному парню ещё жить, девчонок кадрить. Кто это там его ждёт? Брат?..» Опять погасло, затянулось ночью и тягучей мглой…
Игра организма в катание с горок сознания закончились диким холодом на животе и звуком разговора.
— В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть, вы всё правильно сделали. Селезёнка жива, разрыва капсулы нет. А это было наиболее вероятное последствие. Разрыв мышц брюшной стенки серьёзный, но не патовый. Самое неприятное — перелом десятого ребра и гемоторакс. Но пункцию мы сделали, подчистили. Сейчас только обезболивающее, покой. Три–четыре недели реабилитации. Что же касается сотрясения мозга — пока не ясна вся картина. Бровь подшили, шов, конечно, останется, но не такой страшный. Всё будет хорошо. Ага! Видите, красавец приходит в себя! Ну? Молодой человек, откликайтесь. Слышите меня?
— М–м–м… — промычал я согласно.
— Тише, тише. Вам нельзя бегать, куда собрались? Давайте поступим так: эту ночь мы оставим его у себя, понаблюдаем за черепно–мозговой. Если лёгкой степени, то лечиться можно амбулаторно, заберёте его домой. Ну и заявление надо писать на обидчиков. — Я разглядел довольно–таки молодого круглолицего доктора с очень густыми бровями и близко посаженными глазами. Руки у него красивые, оголённые по локоть. Хирург говорил с Вадимом. Тот спокоен, серьёзен, на лице печать смертельной усталости, серые глаза потускнели, брови приподняты.
— Фил, как ты? — спросил меня Дильс.
— Супер, — просипел я.
— Что у нас с полисом? — поинтересовался доктор.
— Надо искать, — прошептал я. — Можно Серьге позвонить.
— Без полиса не можем его оставить.
— Давайте я съезжу, далековато, правда.
Круглолицый хирург заметно погрустнел:
— Что ж вы сразу не берёте? Как сейчас оформлять его?
— Ну, давайте я заберу его домой, только вы помогите мне его доставить. Я послежу ночью, если что — вызову «скорую». А потом мы придем с полисом на приём.
Доктору очень понравилось такое предложение. Мне, честно говоря, тоже. Особенно это «мы». Врач распорядился меня одеть и всё на той же «скорой» увезти к дому Дильса. Во время этих «процедур» я немного пришёл в себя, растряс себе сознание. Так, что из машины вышел почти сам. Дильс подхватил меня с левой стороны и поволок наверх.
Ларик нервничал, суетился, мешался под ногами, издавал какие–то скулящие звуки, выглядывал из–за Вадима, тыкался чёрным носом мне в руку. Я, конечно, был не настолько слаб, но не буду же я против, чтобы Дильс меня раздел. Он был осторожен и очень застенчив. Покраснел, когда, стягивая джинсы, чуть не снял с меня трусы. А я, раненый герой, наблюдал за ним сквозь тошноту и ломоту. Вадим мокрым полотенцем протёр моё пропитанное больничным потом тельце, аккуратно промокнул лицо, особенно осторожно вокруг глаз, не задевая толстую повязку. Тогда же я понял, что у меня разбита губа и болит нос.
— Я красавец?
— Тебе надо спать, — не ответил мне Дильс. — Доктор сказал, что есть нельзя сегодня, что надо лежать, кантовать нельзя. Вот эту хрень выпьешь. А если будет болеть ребро, то я сделаю тебе укол. Я умею. Тебе не холодно? У меня есть ещё одно одеяло. Я позвоню Сергею? Надо ведь предупредить?
— Вадим, всё успеется. Мне не холодно. Скажи мне, ты сам–то как?
— Не я же пострадал!
— Ты послал этого своего придурка?
— Послал.
— Навсегда?
— Надеюсь, что да.
— А теперь главное. Ты меня простил за Эфа?
— Не факт, — грустно улыбнулся Вадим. — Мне будет не хватать его.
— Ты хоть и препод, но идиот. Эф — это тоже я. И это не ложь, не маска. Я тебе почти ни в чём не соврал, ну… кроме Таллина. У меня и ник такой изначально был. А фотка там моя, сделана перед поступлением в академию, то есть давно. И я там на себя не похож.
— Похож. Я должен был заметить это. Да и ник твой, там же всё понятно: swan — «лебедь», Эф — Фил. Я был просто слеп.
— Вадим, я не буду тебе больше писать там! Говори со мной вживую.
— Говорю.
— Расскажи мне то, чего я не знаю. Например, про Самохвалова.
Вадим выгнул удивлённо бровь:
— Про Самохвалова? А при чём здесь он?
— Он тебя любил?
— Любил? — Вадим поморщился. — Он опасный человек и самоуверенный тип, ему всё изначально дано на блюдечке с золотой каёмочкой. Вряд ли он знает, что такое любовь?
