4. Дедуцирование категории символа. Дедуцируя категорию символа, мы шли в плоскости эйдоса, а не логоса. Символ был у нас тождеством алогического становления и эйдоса (150); мы видели, что смысл (эйдос) и факт отождествляются в понимаемом, или выражаемом, смысле и факте, т.е. в символе (196); «одно», полагаясь и воплощаясь, даст эйдос. Эйдос, полагая себя в инобытии и утверждая себя в нем, отождествляясь с ним, даст символ (152).
5. Символ и смысл. Символ есть некий смысл, или его определенная структура (196).
6. Символ и идея. Только символ есть точная и точеная идея, несмотря на присутствие иррациональных глубин сущности и благодаря им (163).
7. Символ и интеллигенция. Символ, интеллигентно модифицированный, есть миф (128). Ясно, что чувство соответствует символическому моменту сущности и есть интеллигентная модификация символической стихии имени. Вот почему в некоторых эстетических теориях современности теория «выражения» совпадает с теорией «чистого чувства» (120 – 121); диалектически ясно, почему чувство есть интеллигенция символа, как бы видимый извнутри символ, и почему символ есть необходимая внешняя сторона чувства, если уже становится вопрос о внешнем проявлении чувства (121); интеллигентно модифицируется также и символический момент сущности, превращаясь в живую речь, в слово, воплощенное или долженствующее воплотиться. Символ становится живым существом, действующим, говорящим, проявляющим себя во вне. Я бы назвал это демиургийным моментом имени, ибо в нем залог и основа всех возможных творческих актов мысли, воли и чувства триадной сущности (118 – 119).
8. Символ и меон. Меон имеет столько же типов, сколько имеется в диалектике категорий; есть меон эйдетический (эйдетический в узком смысле, схемный, морфный, символический), логосовый (в смысле логоса эйдоса, логоса схемы, логоса морфе, логоса символа), символический (в смысле символа эйдоса, символа схемы, символа морфе, символа логоса и символа самого символа) (219 – 220); символический тип меона, приводящий к различению символа как потенции, как энергии и как эйдоса (161). Предполагая чувственное инобытие и чувственно-алогическое становление, символ требует преодоления этой инобытийной сферы, ибо он есть, как чистая смысловая картинность, все же нечто устойчиво-раздельное и четко-очерченное (127). Можно воплощать эйдос не методологически-инструментально-логически и не картинно-осмысленно, но выразительно, изваянно-эйдетически, со всеми теми моментами наполнения и живописи, которые присущи эйдосу, когда он начинает соотноситься с вне-эйдетическим меоном и становиться символом (224 – 225).
9. «Как символ». Стиль есть, след<овательно>, логос и эйдос эйдоса, данного как символ в условиях дальнейшей воплощенности этого последнего в инобытии. Это – стилистический момент имени (153); алогически становящееся число, или время, дается тут как выражаемое и, след<овательно>, как символ (220).
10. Символ и имя. Имя, слово есть символически-смысловая умно-символическая энергия сущности (173).
11. Символическое конструирование. Возможно еще энергийное, или эйдетически-выраженное, символическое конструирование эйдоса, равно как и чисто софийное конструирование эйдоса, и даже чисто меональное (224).
12. Символ и языковая сфера. а) Язык есть предметное обстояние бытия, и обстояние – смысловое, точнее – выразительное, а еще точнее – символическое. Всякий символ – есть языковое явление (114); мы теперь говорим о символе не в порядке эйдоса, но – в порядке логоса. Что тогда сделается с символом, что сделается с языковой сферой, в которой мы находимся сейчас силою символа? Ясно, что логос, не признающий эйдетической воззрительности и расслаивающий цельную картину на ее категориальные и иные скрепы, и в языке приведет к фиксации тех необходимых и первоначальных категорий, из совокупного и цельного созерцания которых создавался эйдос и художественный эйдос. Логос эйдоса приводит к фиксации его составных категориальных моментов без объединения в воззрительную цельность. Логос символа приводит также к фиксации этих же моментов в эйдосе, без воззрительности, с необходимым (для символа) воплощением их в инобытии… Там мы имели художественную стихию языка, здесь – грамматически – предметную. Именно здесь, а не где-нибудь в другом месте, мы начинаем говорить о таких категориях, как «отношение», «действие», «качество», «число» и т.д. – в их применении к языку… Если символ мы будем понимать специально как выражение актов познавательных, волевых и чувствующих, то в языке это отразится также специфическими формами, и это будет то, что имеется в виду, когда говорят о риторическом строе языка (151).
