– Плевать. – Мне и в самом деле было плевать на Аронова, Лехина, а заодно и на Шерева. Пошли они все к черту, джентльмены хреновы, никто не пожалел, никто не поинтересовался, нормально ли я себя чувствую, да еще судя по всему и виноватой считают.
К конверту прилипли крошки и запах мятной жевачки. Открывала я осторожно – а вдруг внутри что-нибудь трогательное, нежное, способное поднять настроение и утешить? Да только день сегодня не мой, записка – разнокалиберные буквы, наклеенные на тетрадный лист – гласила: «Больно? А мертвецам ничего не болит».
Поклонник, значит?
Ну и в какое дерьмо я вляпалась на этот раз?
Поездка в Ряжино обернулась новыми загадками. Сам поселок Эгинеева не впечатлил – двадцать домов, бывший клуб с провалившейся крышей и черно-белая корова с невыразимо печальными глазами. Да и вообще было Ряжино каким-то бесцветным, тихим и унылым, как старый, зарастающий ряской пруд. Для начала следовало бы найти школу – хотя Эгинеев начал сомневаться в ее существовании – и поговорить с учителями, может, сыщется кто, помнящий Подберезинскую, а заодно и Аронова.
Школа стояла на отшибе и занимала большое двухэтажное здание из светлого кирпича, на ступеньках, свернувшись калачиком, дремал лохматый рыжий пес.
– Есть там кто?
Пес лениво махнул хвостом, то ли выражал согласие, то ли просто предлагал пройти и не беспокоить. Дверь не заперта, воздух внутри пахнет пылью и хлоркой, на стене расписание уроков и рукописное объявление «фискультура откладвается взвязи с болезнью». Эгинеев некоторое время старательно осмысливал данный перл, потом плюнул и двинулся вглубь здания, решив, что если есть расписание, значит есть и уроки, и ученики и учителя. Вот последние ему и нужны.
Учителей оказалось всего двое: замученного вида мужичок в потасканном коричневом костюме и пышущая здоровьем тетка.
– С Москвы? – Поинтересовалась тетка, разглядывая удостоверение. – С очередным указом? Или проверка?
– Какая проверка?
– А то я знаю, какая. Какая-нибудь, теперь же только дай возможность проверить да нарушение выискать, вам бумажка – нам штраф и лишение премии. Можно подумать, мне эти деньги легко даются, за каждую копейку пашу, как на каторге…
– Алиночка… – промычал мужичок, нервно шмыгая носом. Весь его облик выражал испуг и недоумение, словно учитель не мог понять, каким образом попал в данное место и что вообще здесь делает.
– Что Алиночка? Что Алиночка? Уже и слова сказать не моги. Я вон целыми днями работаю, как проклятая, и швец, и жнец, и на дуде игрец, а они с проверкою поприедут, потычут носом, дескать, тут у вас не то, это у вас не так, программе не соответствует, уровень низкий… А откуда ему высокому быть, когда учителей я и Егор Матвеич? И математика на нас, и русский, и химия, и история с биологией, и география впридачу, куда уж больше? А они еще и учиться не хотят, им самогонку подавай, сигареты да трахи по кустам. Еще повадились в кабинетах закрываться, пустых много – учеников-то раз два и обчелся – и гудят по полной.
– Погодите… – Эгинееву с трудом удалось вклинится в плавную речь Алиночки, – Я не с проверкой. Я следователь. Из прокуратуры.
– А вы меня за дуру не держите. Прокуратура. Да видала я вашу прокуратуру, не пугайте, это небось Свиркун жалобу накатал, что я рукоприкладствую? Так пусть катает.
– Алиночка, тебе нельзя волноваться! – Егор Матвеич при упоминании прокуратуры весьма натурально позеленел и придвинулся поближе к боевой подруге.
– А я и не волнуюсь! Я этому паразиту так и сказала: делай, чего хочешь, а я права. Взяли моду, чуть что про права кричать.
– Я по другому вопросу.
– По какому?
– Мне бы поговорить…
– Понятно, что не чаю выпить. Кстати, может и вправду, чайку? – Сообразив, что прибывший из столицы тип не собирается устраивать проверку или паче того приставать с жалобами и требованиями повернуть процесс обучение на новую колею, Алиночка подобрела.
– Можно и чаю, – Эгинеев справедливо предположил, что за чаепитием разговор пойдет легче. Чай пили в учительской, картина почти идиллическая: необъятных размеров стол, солидный самовар, тазик с сушками – назвать эту емкость миской язык не поворачивался – и литровая банка с вареньем.
– Вишневое, со своего садика, вы уж кушайте, – самовар, сушки и варенье придавали облику Алиночки некую пасторальность. Пышные формы дамы великолепно вписывались в общую картину, равно как и уложенные высокой короной светлые волосы, синие бусы и чашки белого фарфора.
– От чайку попробуете, он у нас на вишневых веточках, да со смородиновым листом, чабрецом и ромашкою, гораздо полезнее, чем ваш, черный. – Алиночка пила чай из блюдца, забавно, совсем как барыня в кино про крепостных: вытянув пухлые губы, долго дула на чай, потом вдыхала аромат и только после этого с печальным вздохом пробовала.
– Хороший чаек. – На всякий случай похвалил Эгинеев, хотя предпочел бы обыкновенный, черный, можно даже из пакетика, эта же, прости господи, заварка почти не имела вкуса и пахла непривычно.
