Вот, перечитал записи и поразился собственной непоследовательности. Хотелось сухого изложения фактов, а вместо этого вышел слезливый дамский роман. Переписывать нет времени, да и не уверен, что вторая попытка будет лучше первой. Таблетки странно на меня действуют, выталкивая из глубин памяти давно забытые факты, и запирая нужную информацию. Утром долго пытался вспомнить собственный распорядок дня, потом плюнул и позвал секретаршу. В конце концов, это ее обязанность следить за моим расписанием.
Зато помню наш с тобой последний вечер в старом доме на берегу реки. Я целый год не появлялся там – не мог себя заставить любить место, принявшее Арамиса – но дом не изменился. Тот же скрипучий пол, темная печь в углу, круги паутины на окнах… Пожалуй, единственной новой вещью была кровать. Старая, как дом, скрипучая кровать с металлическим панцирем и синими шишечками у изголовья, точно такая же стояла в деревенском доме моей тетки, ее сын еще постоянно откручивал шишечки и прятал их от матери.
Только на теткиной кровати отдыхали толстые, набитые соломой матрацы, легкие пуховые одеяла и солидные белые горы из подушек, а на этой валялось какое-то тряпье, стыдливо укрытое сверху старым покрывалом. Твоим покрывалом, красным с двумя желтыми петухами, мы в детстве использовали его для постройки шалаша. Видеть это покрывало на кровати было особенно больно, я ведь взрослый уже был, знал, для чего оно нужно.
– Зачем пришел? – Спросила ты.
– Захотел и пришел. – Я не стал садиться на кровать, ее присутствие в доме казалось святотатством, сродни ведру помоев на алтаре, я стоял на пороге и делал вид, будто зашел просто так, поболтать.
– Ты экзамен пропустила. Теперь, наверное, двойку влепят…
– Пускай.
– Без аттестата ты никуда не поступишь… На второй год оставаться… – я и сам толком не понимал, чем грозила двойка по экзамену, но определенно чем-то страшным, а ты одной фразой перечеркнула все мрачные перспективы.
– Я беременна, – ты сказала это просто, без слез, истерики, душевного надрыва или сожаления.
– От него? – Мог бы и не спрашивать, а ты могла не отвечать. Но ты же не понимала, какую боль причиняют мне эти слова.
– Да.
– Он знает?
– Знает.
– И что?
– Ничего. Двадцать рублей дал. – При упоминании о деньгах ты покраснела. Деньги были чем-то позорным, пошлым, оскверняющим твое чистое чувство к этому подонку. – Я выбросила.
– Зачем?
– А зачем мне деньги?
– Ты могла бы… ну например… я знаю, что можно договориться… за десятку. А за пятнадцать так вообще…
