Больше ста лет тому назад Чезаре Ломброзо определил преступление как следствие патологического состояния организма, в основе которого лежит нравственное помешательство. Нравственное помешательство? Это когда нравы общества мешают быть самим собою. И когда тот, кому такое быть важно, плюёт на эти нравы и заявляет своенравие, - все «нравственные» дружно возмущаются: «да ведь он нравственно помешан». Современные специалисты не так категоричны. В. Н. Кудрявцев: «Не решённой проблемой остаётся криминологическое и психологическое исследование (экспертиза) личности обвиняемого и осужденного, необходимое для решения нескольких вопросов: углубленное понимание причин совершённого преступления и соответствующий выбор меры наказания виновного; прогнозирование его поведения в местах отбывания наказания и после освобождения». Версия «нравственное помешательство» уже не устраивает, подавай «углубленное понимание» Преступника. Понимают лишь то, что выгодно понимать. Правдивое понимание причин Преступления и души Преступника не выгодно, ибо такое понимание раскрыло бы всю ложь Системы. Подлинное понимание уничтожило бы право судить и наказывать, и лишило куска хлеба и смысла жизни всех, чья жизнь построена на определении степени вины другого. Психологическое исследование личности обвиняемого нужно начинать с исследования не личностей обвиняющих, с того, что побудило их обвинять и, глядишь, дело до личности обвиняемого и вовсе не дошло бы. Озвученные Кудрявцевым вопросы не могут быть решены, они могут только «решаться», в зависимости от интереса власти, решаться так, как нужно Системе. Пока «невиновные» выбирают меру наказания «виновному», -последний уже выбрал им меру наказания - презрение. Э. Фромм в своей книге «Анатомия человеческой деструктивности» заключил: «Я уверен, что жестокость и деструктивность появляются лишь. с возникновением государств с иерархической системой и элитарными группами». Выходит, что не обвиненные и осужденные плодят жестокость и деструктивность, а те, кто присвоил себе право обвинять и осуждать; выходит, что Преступник лишь козел отпущения грехов власти. И чего только не выходит, если называть вещи своими именами. Процентов девяносто лиц из числа названных властью преступниками не дотягивают до этого понятия. Если бы законопослушные и их добросовестные налогоплательщики увидели результат баснословно дорогого мероприятия «борьба с преступностью», увидели обитателей тюрем и лагерей, то первой их реакцией был бы вопрос: «И это на борьбу с ними уходят наши миллиарды, это и есть монстр «преступность», которым вы нас пугаете?» У меня на отряде отбывает наказание Шура К. с врожденной умственной отсталостью. Как-то раз он подходит ко мне и говорит: «Поздравь меня!» «С чем, Шура, поздравить?», -спрашиваю. «Сегодня всемирный день Дауна, - мой день», - отвечает Шура. «Откуда знаешь?», - интересуюсь. «По телевизору услышал». Короче, с тех пор мы с Шурой дружим. Такие, как он, совсем не умеют лгать, что думают, то и говорят; абсолютная искренность. А ещё он часто плачет, ни с того, ни с сего. Спрашиваю: «Ты чего, обидел кто?» Нет, сам не знаю, чего», -отвечает. Лицо у Шуры стрёмное, покажи в темноте ребёнку - заикой станет. С таким лицом и грабить никого не нужно, увидят, сами отдадут, ещё и просить будут, чтобы взял. Огромная яйцевидная голова, большой, никогда не закрывающийся рот, из которого торчат два больших, явно не белого цвета, клыка, которые являются единственными представителями его зубов и в довершение: взгляд, красноречиво убеждающий оппонента: «терять мне нечего». Я так думаю, что свой срок Шура получил чисто за внешность. «За что посадили, Шура?», - спрашиваю. «Не знаю», - отвечает. - «Ну, в деле что написано?» - «За гусей». «Расскажи, как было», - прошу. «Смутно помню, пьяным был, ночь, есть хотел, залез в чей-то хлев, а там гуси; нашел мешок и давай их туда складывать, они кипишь подняли, хозяева попросыпались и ко мне. Я текать, гуси с мешка выпадают, я им давай на ходу шеи откручивать и обратно в мешок. Бегу, темно, слышу, никто больше не гонится, где стоял - там лёг и уснул». Разбудили Шуру удары ног местного участкового. «Голова болит, ничего не помню, весь в гусином помёте и очень голодный». И сколько гусей обнаружили в твоем мешке?», -спрашиваю. «Два». «А сколько суд дал?» - «Пять». На Шуру повесили семь гусей, пять доплюсовали борцы с преступностью, тех гусей, которые сами съели на закуску, отмечая поимку особо опасного преступника. Вот и сидит теперь Шура 5 лет за то, что «даун», за то, что лицом не удался и за то, что жрать хотел. Какое из этих обстоятельств суд счёл наиболее отягчающим его вину, история умалчивает. Это я привёл не самый курьёзный случай, есть и похлеще; и эти случаи не исключения, а факты, отображающие истинное положение дел в сфере «борьбы с преступностью». Не на борьбу, а на содержание и обеспечение верных псов Системы, тех, чья «служба и опасна и трудна» уходят денежки; а врачи, учителя и прочие бюджетники последний хрен без соли доедают, ибо их служба не опасна и не трудна. Государство, в котором мент жирует, а учитель ходит полуголодный - ментовское государство. Государство, в котором грех не быть Преступником. «Если бы успех и удовольствие, богатство и признание, отказ от зла были бы легкодоступными через признаваемое законом поведение, кто пошёл бы по опасному уголовному пути...» (К. Л. Кунц). Добросовестная социология (наука о обществе) в действительности есть виктимология (наука о жертве, потерпевшем): каждый законопослушный член общества является жертвой беспредела власти, которая придумала «беспредел преступности», чтобы отвлечь внимание от своего беспредела.
