Историческое рассмотрение вопроса приводит и выводу, что теоретическое мышления, как более или менее самостоятельная функция, выделилась из практики лишь на определённой ступени развития. Ещё Аристотель замечал, что теоретическое мышление появилось тогда, когда были удовлетворены элементарные материальные нужды и освободилось время для «самостоятельного» мышления. Мышление сопутствовало и раньше трудовому акту (в своих зародышевых формах). Ибо сопутствовало и раньше трудовому акту (в своих зародышевых формах). Ибо субъект труда не есть механическая вещь. Правда, как замечает Гегель в «Философии Природы», «механическое овладевание внешним объектом есть начало»[281]; но и в процессе этого овладевания субъект овладевания есть живой и мыслящий (хотя бы и в зародышевой форме) субъект. Но лишь образование прибавочного продукта (и, соответственно, «досуга») выделяет мыслительные функции, как более или менее самостоятельное начало. Этот процесс (исторический процесс) блестяще выяснен в работах Маркса и Энгельса, лапидарно сформулирован в гениальных фрагментах «Немецкой Идеологии». Образование, на основе роста производительных сип, прибавочного труда; возникновение социально-классовой дифференциации на основе разделения труда с обособлением умственного труда; появление того, что Мерке называет 2ideologische Stande» («идеологические сословия»); направление мышления на определённые объекты под влиянием практических потребностей; возникновение на этой основе зародившихся форм науки — все эти процессы довольно ясны, и можно было бы привести бесчисленное множество фактов, доказывающих эти положения на истории любой науки; астрономии и ботаники, геометрии и механики, языкознания и теоретической физики и т. д. Это сознавалось и Гегелем, и постольку он иногда прямо подходил к историко-материалистическим постановкам вопроса. В «Лекциях по философии истории» он говорит: «Человек со своими потребностями относится к внешней природе практически»[282] и тут же даёт определение орудия труда, которое по существу перешло в Марксов «Капитал».
Гегель рассматривает практику как звено силлогизма, вещь, на первый взгляд чудовищная. Но Ленин отмечает: «Это не только игра», ибо здесь подход к истине через практику. И, в другом месте, по поводу «заключения действования»:
«И это — правда! Конечно, не в том смысле, что фигура логики инобытием своим имеет практику человека (=абсолютный идеализм), а vice versa[283] практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется сознании человека фигурами логики» («Философские тетрадки»).
У Гегеля мы находим весьма глубокие мысли в сфере трактуемой проблемы. Практика имеет дело с единичным, чувственно данным, непосредственно конкретным. Теория — с общим, всеобщим, не данным чувственно, мыслительным, абстрактным. Диалектическое познание (вспомним учение о втором конкретном) от абстрактного восходит к конкретному, объединяя анализ и синтез, теорию и практику, единичное и общее, и это общее схватывая в его связи с конкретными определениями.
Или — как замечательно сказано в «Философии Природы»:
«С постижением… наивнутреннейшей сущности природы, односторонности теоретического и практического отношения к ней снимается и вместе с тем удовлетворяются требования обоих отношений. Первое содержит всеобщность без определённости, второе — единичность без всеобщности. Постигающее в понятиях познания представляет собою средний член… Постигающее в понятиях познание есть таким образом единство теоретического и практического отношения к природе»[284].
Нетрудно видеть, насколько был прав Ленин, когда, «читая Гегеля», настаивал на моменте практики у него не как на искусственном, внешнем моменте, а как на моменте самого диалектического познания (единство теории и практики «именно в теории познания» — подчёркивал Ильич).
Разумеется, у Гегеля все это дано на идеалистической основе. Онтологически у него речь идёт об абсолютной идее. Именно «абсолютная идея есть… тождество теоретической и практической идей, из которых каждая для себя односторонняя» («Наука Логики» Ⅲ гл.)[285].
