Меня поражает, как некоторые мыслящие люди не замечают Иисуса, не задерживаются на Нем. А если они не замечают Его, разве они действительно мыслящие? Не замечать Иисуса в мире наших человеческих реальностей и событий – то же самое, что не замечать солнца, а видеть, выделять и хвалить свечи и свечечки как источники света и тепла. Хорошо, что глаза человеческие – самые ненасытные в этом мире. А с ними – чувство человеческое и мысль человеческая. Поскольку это так, глаз не может насытиться зрением, пока не увидит Его: в видимом – Невидимого, в конечном – Бесконечного, в несовершенном – Всесовершенного. Ибо и сама истина досадна и не нужна, если нет Христа. Мы не знаем ничего в человеческом мире, что было бы истиннее, больше, прекраснее, благороднее, возвышеннее, совершеннее, чем Иисус. Он делает истину – Истиной, и доброту – Добротой, и красоту – Красотой, и совершенство – Совершенством. Поэтому мыслящий человек присоединяется к Достоевскому и искренне заявляет вместе с ним: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[223].
…Сладчайший Иисусе, разлей меня и разливай меня по всем Твоим мирам, по всем Твоим небесам и чудесам, о Боже святых чудес! Знаю и признаю: лампада моя неугасимо горит пред Твоим чудесным ликом только тогда, когда я доливаю в нее каплю за каплей кровь, кровь из сердца моего, возбужденного тайной Твоих миров. Единственный, все во мне замени Собой, Незаменимый! Ибо только Тобой и в Тебе я ощущаю и себя, и мир вокруг себя как благую и радостную Божию весть… Пусть все мои мысли, все мои чувства, все мои стремления сливаются вниз по водопаду времени в дивную и чарующую твою вечность, о Творче времени и Боже вечности!
Человеческая мысль, если она не завершится Богом, остается ущербной, незавершенной. Поэтому она постепенно сохнет, увядает, пока наконец совсем не увянет. То, что справедливо для человеческой мысли, справедливо и для человеческого чувства. Если оно не коснется Бога, оно тоже быстро блекнет, замирает, пока напоследок не умрет полностью. Этот закон справедлив и для человека как целого. Если его существо не завершается Богом, он остается ущербным, незавершенным; в нем постепенно умирает все возвышенное и великое, а остается мелкое и ничтожное.
Что простирается между человеком и всем тем, что над человеком? И что между человеком и всем тем, что под человеком? Не стоит ли человек в некоей середине, в неком центре, чьи радиусы расходятся во все стороны всех бесконечностей? Не есть ли человеческая мысль единственный свет, а всюду вокруг нее тьма ко тьме, все только тьма, густая, тяжелая, непроницаемая? Не есть ли человеческое чувство единственный живой мотылек во вселенной, а около него, над ним и под ним, пустыня к пустыне, все только пустыня, серая, сухая, смертоносная?
Кто может проследить человека на всех путях его? Может быть, мысль? Но человеческую мысль крадет смерть и уносит ее – куда? Может быть, чувство? Ах, человеческое чувство еще более хрупко, чем человеческая мысль, потому что оно со всех сторон окружено небытием. Какой-то жуткий кошмар давит человека со всех сторон, и он, одинокий, немеет и сходит с ума, безумно изолированный, а вокруг него пустая, серая земля и холодный пепел морских бесконечностей. А мысль, этот самый проклятый рок человеческий, как голодная и обезумевшая гиена, мечется и блуждает по безводной пепельной пустыне нашей угрюмой планеты.
Может быть, мы обижаем человеческую мысль. Если это так, смягчим обиду вопросом: не есть ли мысль самый интересный дар человеку? Мы ориентируемся ею, а не знаем, что она такое по существу. Мы поверяем ею все, а чем проверим ее, таинственную, мятежную, непостижимую? Разве не бросала она нас столько раз на трагические бездорожья и не заводила в непроходимые пустыни – она, неодолимая соблазнительница?.. О мысль, ты для нас – страшно невыносимое иго и тяжкое бремя. Как может стать нам твое иго благо и бремя твое легко? И еще спрашиваю тебя с печальным доверием: как можешь ты стать для человека радостью и благовестью?
Философия – своего рода мученичество. Здесь мысль мчится по темным безднам и диким обрывам небытия и всебытия. Поэтому философы, в большинстве случаев, печальные и – восторженные люди. Некий всепобеждающий инстинкт гонит их мысль из тайны в тайну. А что не тайна в этом мире и над этим миром!
Часто философы – трагические люди. Потому что их мысль долго и упорно мчится к космическим тайнам, пока наконец, как подбитая птичка, не упадет перед последними их оплотами.
Иногда философы – отчаявшиеся люди. Потому что мысль заводит их в такие лабиринты, из которых нет ни возврата назад, ни прохода вперед.
По временам философы – бунтующие люди. Потому что мысль их взбесилась от жуткой загадочности этого мира.
