– Ты никогда не была против, что… Ну, против нас? Хотя «нас» никогда не было, – хмыкаю я.
Аннабель покусывает щеку. Она делает это столько, сколько я ее знаю. Аврора же постоянно теребит свои рукава или все, что попадется ей под руку.
– Вы так похожи, но такие разные, – размышляю я вслух.
– В этом вся и прелесть. Представь, если бы Рора была такой же, как я. Наш дом утонул бы в слезах. А если бы я была, как Рора, то мы, наверное, уже были бы в тюрьме.
Я фыркаю от смеха, и Аннабель тоже улыбается.
– Вам бы пошел оранжевый.
– Ох, заткнись, – она щипает меня за плечо. – Но, возвращаясь к твоему вопросу: признаюсь, я переживала за Рору и не одобряла ее симпатию. Так же, как и не одобряла твою… что бы ты там ни чувствовал. Я злилась на тебя, потому что…
– Я изначально знал, что это обречено на провал.
Аннабель кивает.
– Я не лезла к вам, но всегда боялась, что мой лучший друг, который мне очень дорог, разобьет сердце моей замечательной сестре. Это сложно принять.
– Я не думаю, что разбил ей сердце. Обидел? Да. Разочаровал? Тоже да. Но… она не могла любить меня. У нас было и есть ненормальное притяжение, но любовь? Не думаю.
Аннабель издает горький смех.
– Вы с ней такие глупые, боже. И до ужаса упертые.
– И что это должно означать?
– То, что тебе пора научиться распознавать сигналы и либо сделать ее своей, несмотря ни на что, либо отстать от нее и… от своего сердца.
Я хочу ответить, что быть со мной для Роры все равно, что отправиться в колонию строгого режима, но Аннабель подтягивается на руках и залезает на сцену.
– Люси! – окликает она одну из балерин. – Остановись.
Люси останавливается, устало проводит рукой по светлым волосам, собранным в пучок, и подходит к Аннабель.
– Посмотри в зал, что ты видишь?
– Хм… Пустоту? Здесь же никого нет.
Аннабель встает за Люси, приподнимает ее голову чуть выше за подбородок и с силой расправляет ее плечи, отчего та кривится.
– Подбери таз, – строго произносит Аннабель, упирая колено в поясницу Люси. За несколько лет работы она выработала командный голос. – Сейчас твой зад оттопырен. А теперь скажи мне, кого ты больше всего любишь?
Люси хмурится.
– Маму.
– Отлично. Тогда ты представляешь, что в этом пустом зале сидит мама. Она твоя точка опоры и силы. Ты смотришь на нее и никогда не теряешь. С каким лицом ты обычно смотришь на маму? Какие чувства ты к ней испытываешь?
– Разные… Любовь, нежность, умиротворение. Иногда злость, ведь она часто звонит и напоминает мне, чтобы я носила шапку. – Мы все фыркаем от смеха. – Мне что, пять лет?
Я вижу, как Аннабель улыбается за ее спиной и продолжает:
– Отлично. Вот все эти эмоции я хочу видеть на твоем лице. Злость тоже. Смотри в зал, видь маму и вспоминай о шапке.
Хихикнув, Люси кивает.
Аннабель возвращается ко мне и снова обращается ко всем танцовщицам:
– И ради бога, перестаньте раздевать глазами своего балетмейстера. Он занят.
Я закашливаюсь и так хочу спросить: «Кем?».
***
Конференц-зал Russel Engine – это воплощение утонченного богатства и неукротимой власти. Просторное помещение с высокими потолками, с которых свисают массивные люстры. Стены, обшитые темным деревом редких пород, сверкающие в мягком свете настенных бра. На них висят картины, изображающие сцены из истории автомобилестроения и технического прогресса.
В центре зала стоит длинный овальный стол с поверхностью из черного гранита, на которой отражаются отблески света. По обе стороны от него сидят директора, удобно устроившись в кожаных креслах глубокого бордового цвета с подлокотниками из отполированного дерева, подчеркивающими элитарность присутствующих.
На одном конце стола, в главенствующем кресле с гербовым тиснением на спинке, занимает место дедушка – воплощение достоинства и уверенности. По его правую руку – отец, следующий глава многомиллиардной корпорации. По левую – я – артерия, которая свидетельствует о будущем компании. О том, что она будет процветать, как минимум, не одно поколение. Если, конечно, я не облажаюсь.
Взгляд Аарона Рассела скользит по лицам собравшихся, словно оценивая их решимость и преданность делу.
Тишину нарушает лишь тихий гул кондиционеров и мерное тиканье массивных напольных часов в углу зала.
Дедушка кивает своему секретарю Кемдену, мужчине лет сорока, и тот раскладывает перед нами отчеты. Он, как и многие люди, работающие на нашу семью, получил свою должность… по наследству? Это звучит странно, но так и есть. Каждый человек, будь то секретарь в Russel Engine или горничная в любом из наших домов, работает на нас годами, десятилетиями, а затем с вероятностью в восемнадцать процентов их должность занимает кто-то из родственников. Мы даем им работу, они нам верность и конфиденциальность. Они уверены в завтрашнем дне, в своем достатке и крыше над головой, а мы – что наши разговоры не окажутся на первой полосе газет.
– Давайте начнем, – произносит дедушка глубоким голосом, словно кинжалом прорезая густой воздух.