Я только сейчас осознаю, что перебил Аарона Рассела. Никто
Дедушка не злодей, но его уважают настолько, что это иногда граничит со страхом. И я тоже не должен был перебивать его, несмотря на то, что он учил меня кататься на велосипеде. Здесь, в этом зале, мы не родственники.
– Прошу меня извинить.
– Продолжай, Уильям. – Отрезает дедушка, сцепляя руки в замок.
Я снова опускаю взгляд в документы, а затем выпрямляюсь и смотрю на всех взглядом Расселов. Уверенность выбрасывается в мою кровь подобно адреналину. Я ощущаю, как пространство начинает сжиматься, словно требует доказательства того, что я заслуживаю сидеть за этим столом. Все взгляды устремлены на меня, но особенно острыми я чувствую глаза дедушки.
– В разделе о прогнозах роста упущен ключевой параметр, – говорю я на удивление ровно, хотя внутри все кипит. – Процентная корректировка себестоимости за счет новых поставок от азиатских партнеров. Если оставить это как есть, то предполагаемая рентабельность на следующий год будет завышена минимум на четыре процента.
На мгновение я замечаю, как дедушка хмурится, вероятно, оценивая, действительно ли я прав. Он, не меняя позы, слегка поднимает бровь.
Я узнаю этот едва заметный жест – он означает, что я зацепил его интерес.
– Продолжай, – повторяет дедушка, но на этот раз без ледяной отрезанности, скорее с намеком на ожидание.
– Это может показаться незначительным, – продолжаю я, – но если мы учтем это сейчас, мы сможем избежать рисков для инвесторов и не подорвем доверие на рынке. А значит, стабильность наших будущих сделок останется под контролем.
Тишина снова заполняет зал, но теперь она другая. Это не тишина осуждения, а скорее ожидания, когда Аарон Рассел вынесет свой вердикт.
Он молчит, отец наблюдает, и я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение.
Дедушка откидывается в кресле, сверля глазами отчет и делает паузу, которая кажется вечностью. Затем он слегка кивает, и я ощущаю, как напряжение медленно отпускает меня.
– Уильям прав, – его голос остается спокойным, но я замечаю едва уловимую нотку одобрения. – Мистер Белтон, впредь проверяйте все до боли в глазах, прежде чем нести мне на стол какую-то ерунду. И внесите изменения в отчет.
Я выдыхаю, но следом говорю. Видимо, сегодня меня прорвало.
– У меня есть еще один вопрос. – Я кручу в руках ручку с выгравированной фамилией Рассел. И это впервые наполняет меня гордостью. Я не бесполезен. Я не позорю свою семью. Я чего-то стою. – Мистер Белтон, вы сказали, что сделка с господином Аоки заморожена. Я так и не понял, почему.
Я удивлен, что мне вообще удалось это услышать. Так еще и проанализировать. Вероятно, все эти годы обучения и развития моей памяти чуть ли не с рождения дали свои плоды.
Мистер Белтон откашливается и нервно поправляет ворот рубашки.
– Мы вели переговоры с Аоки целый год. Он не хотел отдавать под наш завод даже кусок своей японской земли. Потом наметилось потепление, но неделю назад мы получили от него письмо в ответ на наше предложение.
– И что он сказал?
– Цитирую: «Чего-то не хватает, но не знаю чего», – мистер Белтон усмехается. – Я не телепат.
И хреновый директор. Это я оставляю при себе, а вслух говорю:
– Подключите токийских спонсоров, заинтересованных в нас. Если Аоки поймет, что крупные японские компании видят в Russel Engine источник прибыли, это так или иначе повлияет на его мнение.
– Я веду этот проект и сам решу, с кем мне нужно связаться.
Я откидываюсь на спинку кресла и приподнимаю бровь.
– Безусловно. Раз так, единственное, что вам остается – овладеть телепатией. Ваши слова, не мои.
Мистер Белтон краснеет, но не продолжает дискуссию.
Собрание идет своим чередом, но я все еще не смотрю на дедушку. Мои доводы были верны. Я готов поклясться, что был прав. Но во мне возникают сомнения. Не перегнул ли я палку? Должен ли я быть сдержаннее? Или не должен… черт его знает. Я просто сказал то, что думал.
Дедушка заканчивает собрание, и все расходятся, покидая конференц-зал с такой скоростью, как будто здесь сработала пожарная тревога.
– Эндрю, оставь нас, – обращается дедушка к папе.
– Но…
– Я хочу поговорить со своим внуком. Без тебя.
– Он мой сын, – папа редко перечит дедушке, но, видимо, сегодня я удивил даже его безразличную ко всему натуру.
– Которого воспитывал я, – дедушка ударяет кулаком по столу, давая понять, что разговор окончен.
Я бросаю на папу извиняющийся взгляд. Он неплохой человек… просто так вышло. В нашем мире не каждый выживает. Папа просто не смог быть сильным во всех сферах жизни и решил быть безразличным ко всему. Возможно, это его способ не подводить семью и беречь здравомыслие.
С поникшими плечами отец покидает конференц-зал.
– Ты жесток к нему, – говорю я.
– Не защищай его. Он слишком давно перестал проявлять интерес хоть к чему-то, кроме скотча.
– Он не алкоголик, – стискиваю челюсти я. Мне хочется защитить папу. Он не виноват, что женщина, с которой он живет, не может сделать его дни хоть чуть-чуть лучше, а не нагнетать еще больше.