– Что за бред я вообще тогда сказала? На мне всегда красивые трусы.
– Приятно знать, в следующий раз я обязательно проверю, – выдыхаю ей на ухо. Ее шея покрывается россыпью мурашек.
Я сдерживаю ухмылку. Аврора может огрызаться до скончания этого века, но ее тело всегда говорит только правду. А правда в том, что я совсем не противен ей, как она пытается это утверждать. Загадка в другом: что чувствует ее сердце?
– Следующий раз случится примерно никогда. Скорее произойдет конец света, чем ты что-то проверишь.
– Он уже был.
Она хмурит брови, удобнее устраиваясь подо мной. Все мое тело горит, и я еле сдерживаю дрожь.
– Кто? – выдыхает Рора.
– Конец света. В две тысячи двенадцатом году по календарю Майя. А это значит…
– Тебя прорвало сегодня, или что? – Аврора до последнего сдерживает смех, но потом не выдерживает и аж трясется от хохота. – Боже, я помню, как все боялись, что как только наступит первое января, наш мир взорвется.
Этот звонкий смех… Он мог бы оглушить, но для меня звучит, как любимая мелодия.
– Я скучал.
Аврора замирает и перестает смеяться. Ее пальцы скользят по моей щеке, чтобы закрыть мне рот ладонью.
– Я скучал по твоему смеху, – продолжаю я, уворачиваясь от ее руки.
Я чувствую, как у нее грохочет сердце. Мое собственное тоже стучит, как отбойный молоток.
– Я слышу твое сердце, – тихо говорит она, прикладывая руку к моей груди. – Это нормально, что оно так бьется?
– Рядом с тобой, да.
Я перекатываюсь на спину, и мы тупо смотрим в потолок.
– Если мы только сегодня пообнимаемся под потолком, ничего страшного же не случится? – Чувствую ее взгляд на своей щеке.
Я тяжело сглатываю, потому что меня бесит тот факт, что она не может быть моей каждый день. Что у нас должны быть какие-то определенные дни под чертовым потолком. Что она готова меня обнимать только доведя себя до обморочного состояния.
– Не случится.
И меня бесит, что я эгоистично соглашаюсь на это, даже если знаю, что мне нельзя давать ей никаких надежд.
Она поворачивается на бок, обхватывает меня рукой и закидывает ногу.
– Я не хочу, чтобы наступало утро. – Ее веки трепещут.
Мое сердце готово разорваться к чертовой матери от того, что в этих словах боли больше, чем в фильме «Хатико».
– Почему? – резко выдохнув, мне удается задать вопрос.
– Потому что ты уйдешь, а мне снова придется тебя ненавидеть.
Я поворачиваюсь на бок, обнимаю ее и шепчу на ухо:
– Я не уйду, Рора.
Она тяжело вздыхает и бормочет:
– Ты это уже говорил. Страшных снов, Лиам.
Я не могу погрузиться в сон, как бы ни пытался. Аврора мирно сопит у меня на груди, а моя рука снова и снова поглаживает ее оголенную поясницу. Спасибо пижаме, которая задралась и подарила такую возможность. Я стараюсь дышать ровно, но каждый вдох дается так тяжело, словно на меня рухнул небоскреб. Дело не в Авроре, лежащей на мне почти всем своим весом. Она ощущается почти невесомой, намного лучше любого одеяла. Вся проблема в ее последних словах. Они давят на меня. Стоит мне закрыть глаза, и я переношусь в тот день, когда впервые сказал ей: «Я не уйду».