Для успешного проведения всевозможных суровых мероприятий, очевидно, необходимо было начать с изменения состава служебного персонала и различных учреждений Финляндии. Сюда относится, прежде всего, назначение Плеве на пост министра-секретаря. По финляндской конституции, все административные посты, кроме генерал-губернаторского, должны быть заняты туземцами, и должность министра-секретаря, являющегося докладчиком и посредником между финскими представительными учреждениями и царем, не составляет исключения. Несколько лет она оставалась незанятою, и ее временно исполнял товарищ министра-секретаря ген. Прокопе. Естественно было ожидать, что он, наконец, займет ее в действительности; но царь решил иначе: Прокопе обошли, и на пост назначен был известный финнофоб Плеве, состоявший членом той самой комиссии, которая выработала февральский манифест. Этим был нарушен один из важнейших параграфов финского государственного уложения. Прокопе вышел в отставку, и его место занял граф Армфельдт, тоже руссофил.
К этой же категории относится и инцидент с Вольфом, о котором мы уже упоминали, хотя непосредственно действующим лицом явилось в данном деле британское правительство. Как сказано было, г. Вольф состоял британским консулом тринаддать лет и за все время ни разу не подал ни малейшего повода к неудовольствию в Петербурге. Но вот, 14 сентября он получает от генерального консула г. Митчелля следующее заявление от британского посла сэра Чарльза Скотта: "Генерал-губернатор Финляндии обратил внимание императорского правительства на действие г. Вольфа, британского
*) Вот что, между прочим, пишет корреспондент "Daily Chronicle" для характеристики отношений Финляндской публики к гонениям на ее прессу: "Я присутствовал при демонстрации, происшедшей перед зданием "Paivalecti", одной из прекращенных газет. На улице собралась большая толпа, певческие хоры Гельсингфорса пели национальные гимны и кричали "ура" редактору. Толпа вела себя так, как ни одна другая, которую я когда-либо видал, и присутствующая тут же многочисленная жандармерия не имела ни малейшей возможности кого-либо арестовать. Позднее, несколько сот человек собрались около статуи Рунеберга, поэта-патриота Финдяндии, и с отврытыми головами пропели свой народный гимн."
— 67 —
вице-консула в Выборге, который обвиняется ген. Бобриковым в том, что он участвует в политической агитации Великого Княжества и критикует в публичных речах поступки императорского правительства." Это, продолжает посол, несовместимо с званием представителя британского королевства, а потому генеральному консулу, по приказанию лорда Сольсбери, поручается потребовать от г. Вольфа объяснения.
Через два дня Вольф отправил свои объяснения. "Имею честь заявить", говорит он в своем письме, "что в стране не происходит никакой агитации, и я поэтому категорически отрицаю свое участие в несуществующем движении. Правда, что во всей стране, во всех классах общества существует чувство беспокойства и скорби, вызванное февральским манифестом… Но это чувство не есть плод агитации. Нет надобности в такой агитации там, где каждый сознает свои права и льготы и понимает, что манифест равносилен отмене унаследованной конституции… Но если единодушные убеждения целого народа и его ежедневно повторяющийся протест против нарушения его конституции — этого краеугольного камня его социального здания — составляют политическую агитацию, то каждый человек в этой стране является агитатором и будет продолжать быть таковым, покуда манифест, послуживший причиною возбуждения, не будет отменен". Объяснив затем, в чем заключалось его участие в движении — он был в отсутствие свое выбран выборгским представителем в депутации 500 — Вольф заканчивает: "Я позволю себе почтительнейше указать на то, что, беря на себя честь консульской должности Великобритании, я тем самым не отказывался от своих прав и обязанностей гражданина моей страны. Если исполнение моих обязанностей не совместимо с моим положением британского вице-консула, то я имею честь вернуть эту должность, которую я занимал 13 лет, в распоряжение правительства Ее Величества."
Как это ни странно, но в тот самый день, когда Вольф отправил это письмо, и еще до того, как оно успело прибыть в Петербург, он получил телеграмму от Митчелля, в которой последний извещает его, что "его отставка принята"! Г. Вольф на следующий день ответил: "Ваша телеграмма с известием, что моя отставка принята еще до того, как я
— 68 —
ее подал, и до того, как дошли до Вас мои объяснения по поводу обвинения в политической агитации, возведенного на меня ген. Бобриковым, была доставлена мне вчера утром. Я вполне оцениваю этот деликатный поступок после тринадцатилетней консульской службы и теперь жду Ваших инструкций относительно того, кому передать должность."
