— Она рискует этим городом. А-а, несносная девчонка.
«Сакити. Кацурамацу. Обретите, наконец, покой», — приглушенно послышалось из динамиков.
— Всем пригнуться, — скомандовал Ватару.
— Киёмаса. Опусти копье, пожалуйста.
Голос был тихим, подобно шуршанию свежей осенней листвы. Но даже в гуще битвы он, наверное, услышал бы его. И не только он. Все замерли, как будто вслушиваясь в этот звук, даже мононоке поднял единственное ухо и зашевелил им.
— Опусти. Оно не нужно тебе больше.
Киёмаса медленно повернул голову. Иэясу стоял возле чудом уцелевшего дерева, спокойно и непринужденно, будто гулял в этом парке и решил прислониться к стволу, чтобы дать отдых усталой спине.
...И внезапно Киёмаса понял, что может разглядеть на этом дереве каждый листок. И не только. Весь мир внезапно стал ясным и ярким — нет, ночь никуда не делась, просто темнота больше не мешала и ничего не скрывала. Наоборот, подчеркивала каждую деталь, делая ее отчетливее. Киёмаса нахмурился и прищурил глаза. Фонари поблекли. Да и не были они больше нужны. Лицо Иэясу светилось изнутри, а глаза блестели тусклым золотом. Бледным, как наливающийся рисовый колос.
Киёмаса сделал шаг к Иэясу. Но, опережая его, воздух пронзила белая молния.
— Иэясу-у-у, — раздался протяжный вой. Три хвоста мелькнули в воздухе над головой Киёмасы, и капли крови упали ему на лицо.
Иэясу вскинув руку, выставил ее вперед, защищая горло. И мощные челюсти сомкнулись на ней, фигура Иэясу скрылась в белом вихре. Но только на короткий миг. А потом с неба обрушилась невидимая плита, и если бы не это странное свечение, делающее мир таким до боли ярким, Киёмаса бы и не заметил, как вторая рука Иэясу почти без замаха опустилась на голову зверя.
Бездыханное тело, покрытое белым мехом и алыми пятнами, упало к ногам Иэясу.
Киёмаса стиснул зубы и сжал копье. Нет. Он не позволит Иэясу еще раз убить Мицунари. Если тот умрет — только от его, Киёмасы, руки.
Но то, что произошло дальше, лишило Киёмасу дара речи. Иэясу наклонился над телом и начал, осторожно поглаживая, перебирать белый мех. И, похоже, что-то шептал бьющемуся в агонии зверю.
— Вот, возьми. Ты хотел ее, ты так хотел ее... — это все, что удалось расслышать Киёмасе.
Иэясу вытащил руку из ослабевших, больше не сжимающих ее челюстей, и поднял над приоткрытой пастью. Тяжелые темные капли упали на вывалившийся язык.
— Возвращайся. Исида Мицунари. Вернись, твой господин ждет тебя. Насыть свою ненависть и исцели свою душу. Вернись, Исида Мицунари, становись собой.
...И Киёмаса понял, что ему просто физически больно смотреть на это. Глаза слезились, как будто он по глупости решил в полдень взглянуть на солнечный диск. Он вздохнул и опустил копье. На тело навалилась усталость. Хотелось просто сесть на траву и отдохнуть.
— ...А вот теперь все, действительно, кончено, — услышал он голос над ухом.
— Что? — он обернулся.
Ёсицугу стоял у него за спиной. Но почему-то Киёмаса больше не опасался, что тот к нему прикоснется. Да и не выглядел он теперь как злобный дух. Скорее, он был таким, каким Киёмаса видел его в последний раз. Бледное лицо и светло-серые невидящие глаза, в которых, казалось, навсегда застыла бесконечная усталость.
Киёмаса снова посмотрел на Иэясу. И его глаза распахнулись от удивления. Возле ног того лежало не тело мононоке, а сжавшийся в комок трясущийся человек.
— Ушел?.. — растерянно спросил Киёмаса.
— Нет... — тихий шелест голоса Ёсицугу.
Киёмаса решительным шагом, не выпуская копья, направился к Иэясу.
— Что здесь происходит? — спросил он, наклонив голову и глядя исподлобья.
Человек, лежащий на земле, шевельнулся:
— Я проиграл... я опять ему проиграл... Киёмаса. Прикончи меня, если у тебя осталась хоть капля совести.
— Что? Мицунари? — Киёмаса, потрясенный до глубины души, замер, глядя на распростертое возле его ног тело. Оно принадлежало настоятелю храма, он хорошо запомнил его.
Киёмаса поднял взгляд на Иэясу:
— Ты. Что ты здесь делаешь? Кто тебя сюда звал?
— Я, — раздалось из темноты, и под свет фонаря из кустов выбрался Хидэёси.
Киёмаса чуть не выронил копье. Волосы его господина сверкали золотом в лучах фонарей. И от этого казалось, что от его головы идет золотое свечение. Как будто солнце освещало его.
— Ваша голо... господин?... — Киёмаса замер, потрясенный.
— А ты кого ожидал тут увидеть, Киёмаса? Его светлость Оду Нобунагу? Я ужасно замерз и так хочу есть, что готов слопать целое рисовое поле.
— Вы? Вы позвали Токугаву Иэясу? Но... как?
— Очень просто. Позвонил ему. У тебя в телефоне есть его номер. Так и подписано — «Токугава Иэясу», ничего сложного. Ты думаешь, я не знаю испанские цифры? Да я их первый при дворе господина Оды выучил!
— Хидэёси действительно позвонил мне, Киёмаса. У тебя в телефоне стоит такая штука, по которой я легко тебя могу найти. Извини, — Иэясу развел руками.
— Господин Хидэёси. Хотя бы. Но уже спасибо, что не Обезьяна, — Хидэёси ткнул кулаком Иэясу в бок, — и у меня тоже такая про-грам-ма есть. Вот так. Мы ее ска-чали.
