Флаги над замками (СИ) полностью

— Вы... вы сейчас зачем мне все это говорите? Вам не кажется, что шутка зашла... слишком далеко? — голос его, несмотря ни на что, был спокойным. По крайней мере, самому Ёситаде так казалось. Он больше не испытывал ни неловкости, ни стыда. — Мой отец... делал ДНК-тест. Втайне от матери. Знаете, что это такое? Или четыреста лет назад были другие способы определять отцовство? Моя сестра уже пять лет не появляется в родном доме, да-да, все из-за вашего «сёгунского цвета»! Где вы раньше были с этими историями про дедушку Киёясу? А глаза у меня такие в кого? В вашу тетю? Или...

Ёситада замолчал. Нет, ему совершенно не было стыдно за свою несдержанность. Просто тема была больной. И что бы ни задумал этот человек, но шутить таким образом с собой Ёситада позволять не собирался. Всю жизнь он и его сестра страдали из-за цвета волос. Он — из-за рыжего, а Митоко не повезло еще больше: она родилась блондинкой. Иногда Ёситада думал: а любил бы их отец, если бы они выглядели, как нормальные японцы? Или «что подумают люди» всегда было для него важнее собственной семьи?

...Но что если этот Токугава Иэясу не шутит? Что если... Ёситада вздрогнул. Его собеседник сидел напротив, не сводя с него широко распахнутых глаз, и Ёситада вдруг понял, что с тем было не так с самого начала. Живя в Америке, где постоянно попадались люди с глазами, волосами и даже кожей почти всех цветов радуги, он совершенно перестал обращать внимание на подобные вещи. А зря. Потому что глаза у Токугавы Иэясу были голубыми. Не того цвета неба и штормового моря, как у Сандера, скорее мягкое голубоватое серебро. И едва заметные золотистые искорки мерцали в их глубине.

...Что если он говорит правду?..

А тот как будто понурился:

— Бедный мой мальчик... Неужели все зашло... так далеко? Неужели даже в нашей семье разучились понимать язык символов? Неужели все... забыли? Что же, у тебя есть право не верить мне. Я столько лет был хранителем не только этой страны, но и нашей семьи. И только на мне вина, что я допустил такое.

Иэясу тоже встал и, подойдя к окну, повернулся к Ёситаде спиной.

«Солнце Востока! Великий дух моего рода! Помоги мне! Помоги!» — так это звучало? — Иэясу внезапно развернулся вполоборота: — ...А внизу было что? Пустота? А вверху — синее небо?

...Внизу была пустота. Молочно-белая пелена утреннего тумана надежно скрывала землю: казалось, что под ногами бездонная пропасть, наполненная зыбкими клубами. Но он не смотрел вниз. Не нужно было, он и так все знал. Он смотрел вверх, в пронзительно синее небо, но и его он не видел. Все его мысли и чувства были сосредоточенны на одной точке — на черной дыре кольца крюка, из которого свисала распахнутая пасть карабина. И с каждой секундой, с каждым его движением она распахивалась все шире и шире.

Уже потом он думал о том, что это был брак. Что не мог страховочный карабин взять и просто развалиться под тяжестью всего одного тела. Но тогда у него вообще не было никаких мыслей. Только липкий, мокрый, как туман внизу, ужас, расползающийся по всему телу. Руки стали мягкими, как вата, и он, взглядом словно пытаясь удержать медленно, но верно скользящую к краю веревку, не сводил глаз с этой зияющей пасти.

Из-за уступа выполз первый рассветный луч и провел теплой рукой по его лицу. И тогда Ёситада закричал. Он умолял исступленно, он звал так, как ребенок, задыхаясь от ужаса ночного кошмара, зовет свою мать, а солнце все быстрее выкатывалось из-за холодной скалы и вливало в него силы.

... И руки как будто вросли в камень. Рывок, еще один — и вот уже новый надежный металл сжимает в своих объятиях красно-оранжевый трос. А предатель сам летит в пропасть.