Иэясу сел на постели, сжимая голову руками. Отреагировав на движение, в углу комнаты зажегся ночник. Еще темно — ночь или раннее утро. Иэясу протянул руку и взял со столика коробочку с влажными салфетками. Ему показалось, что его лицо все еще в саже и слезах.
Будто и не минуло четыреста лет. А впрочем, это для ками Тосё Дайгонгэна прошли века. А для него, Токугавы Иэясу, — всего полтора года. Год после победы — в безудержном веселье и пороках: бесчисленные женщины, западное вино рекой и изысканные кушанья. Всю жизнь он отличался воздержанностью, но теперь можно все, ведь ничего больше от него не зависит. Почему, почему Хидэтада не позволил ему умереть там, под стенами Осаки? Как подобает воину? Что ж, возможно, сдохнуть в потоках черной рвоты — и есть смерть, достойная человека, предавшего того, кого клялся защищать...
«Потому что вы мне нужны».
Хидэтада... Он никогда не признавал компромиссов и полумер.
...Когда армия возвращалась назад, Иэясу приказал нести себя в закрытом паланкине, сославшись на плохое самочувствие. На самом деле — не хотел смотреть на обочины дорог. Но, даже заткнув уши, он продолжал слышать стоны умирающих: кресты с распятыми на них защитниками Осаки тянулись до самой столицы.
«Я отсеку любую руку, что посмеет поднять меч».
Беспомощность — разве не это самый большой кошмар для того, в чьих руках была сосредоточена власть? Нет, не перед Хидэтадой, которому он сам передал сёгунский титул, чувствовал себя бессильным Иэясу. А перед его несокрушимой и чудовищной правотой. Перед миром, который устроен так, а не иначе. И — будь ты даже божеством — его законы неумолимы.
...И полгода здесь. В новом мире. Изменился ли мир на самом деле? Или это просто яркая обертка, сними которую — и обнажится все тот же жуткий оскал, и дохнёт смрадом разлагающихся тел?
Не важно, кто и на кого похож. Иэясу лег, повернулся на бок и закрыл глаза. Хватит ворошить прошлое. Именно сейчас у него есть шанс все исправить. По-настоящему исправить.
