Было четыре часа дня, когда Иэясу наконец встал из-за рабочего стола. Вот еще одно из достижений современной цивилизации, которое он полюбил всем сердцем, — клавиатура. Не нужно выводить кистью сложные знаки. Не надо разбирать чужие каракули. Нажимаешь на кнопочки с детскими буквами — на экране сами по себе возникают нужные иероглифы. Правда, рука все равно устает, если писать очень долго.
— Господин, пришли ответы на ваши запросы.
Он обернулся. Его всегда поражало, как Ии Киёми может настолько бесшумно двигаться на таких высоченных каблуках. Очень хотелось как-нибудь надеть на нее длинное фурисодэ [1] и полюбоваться ее точными и плавными движениями. Но он отчего-то смущался попросить. И потом — эта женщина на работе. А рабочая форма секретаря именно такова: нейтрального цвета юбка до колена и изящный жакет по фигуре.
По крайней мере, так она объяснила на первой же встрече, извинившись, что не в кимоно.
На самом деле, в разговоре с Ёситадой Иэясу слегка покривил душой. Не одежду он считал самым красивым в женщине. По его твердому убеждению, главным украшением женщины был ум. Его первая жена была прекрасна, как цветок яблони, и настолько же глупа.
Но хуже глупой женщины может быть только женщина, считающая себя умной. Глупость Сэны погубила не только ее, но и их старшего сына.
Впрочем, об этом Иэясу вообще не любил вспоминать. Но после всегда выбирал в спутницы жизни только тех женщин, которые заменяли ему советников.
Ии Киёми бесспорно была умна. И также бесспорно — замужем за прямым потомком самого верного Токугавам рода. Поэтому Иэясу позволял себе восхищаться исключительно ее умом и грацией.
— Да-да, я слушаю... — он повернулся.
— Все согласовано. Храм, посвященный Като Киёмасе и Тоётоми Хидэёси в Нагое, закроют на три дня. Под предлогом реставрационных работ. Этого будет достаточно?
Иэясу улыбнулся:
— Милая моя, ну откуда же я знаю? Эти ками — такие непредсказуемые существа. Настоятель клянется, что связался и договорился обо всем. И получил согласие. Но это все же его светлость Тоётоми Хидэёси. Кто же может предугадать, что выкинет старая Обезьяна? Будем просто надеяться, что все пройдет хорошо.
— Тогда я отправлю ваши письма в институт, пусть начинают подготовку, — секретарь согнулась в поклоне.
— Конечно, отправь, пожалуйста. И подай мне телефон, если не трудно.
Киёми медленно выпрямилась, подошла к тумбочке, на которой лежал вставленный в зарядное устройство смартфон. Отсоединила его, вернулась и с глубоким поклоном протянула обеими руками Иэясу. Тот взял его, махнул рукой, отпуская секретаря, и набрал нужный номер.
— Киёмаса, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, — время пришло. Готовься.
Дилемма казалась почти не разрешимой. Киёмаса стоял напротив витрины, и на его лице, выражение которого не менялось даже от самых жестоких ран, читалось страдание. Настолько явственно читалось, что охранник, наблюдавший за этим странным громилой, уже минут двадцать ошарашенно бродящим по супермаркету, сменил место у окна на то, от которого было ближе бежать к кассе. На случай, если этому человеку взбредет в голову что-то нехорошее.
Нет, сладости не должны стоит так отвратительно, безумно дешево! Дешевле, чем дайкон и даже вяленая хурма! Хватит ли его мужества, чтобы справится с таким соблазном?
Первый раз он попробовал настоящие сладости на приеме у его светлости. Нет, тогда господин был всего лишь вассалом великого Оды Нобунаги, но уже имел свой замок и — любил роскошь.
А Тораноскэ, сунув в рот разом несколько разноцветных сахарных капель, пропал навсегда. Каких усилий ему стоило скрывать от других свою страсть! Мужчина, воин — и женские конфетки. Любого, кто бы заподозрил его в такой позорной любви, Тораноскэ бы убил на месте. Даже всеведущий Сакити ничего не знал, а вот если бы догадался Ёсицугу, то Тораноскэ вскрыл бы себе живот, чтобы избежать позора. Уж этот бы не упустил возможности поглумиться над «крестьянским выродком» всласть.
...Нет, если бы узнал Сакити — было бы хуже. Тогда бы Тораноскэ сполна расплатился за «девчонку» и все остальные свои насмешки. Поэтому на чаепитиях с господином он ел сладости с каменным лицом, чтобы все понимали, что он это делает исключительно из уважения к господину.
...Только много лет спустя он понял, что именно на его столике всегда были и медовые данго [2], и сладкие моти [3] с восхитительной, алой, как кровь, начинкой из бобов адзуки, и яркие сахарные драгоценные конфеты, которые привозили из столицы. Столы остальных были на сладости куда как скромнее.
Похоже, что все знали. Просто молчали, чтобы не смущать глупого мальчишку.
Киёмаса взял с витрины яркий пакетик с разноцветными сахарными ягодами и понял, что сейчас разрыдается.
