Ии Киёми бесспорно была умна. И так же бесспорно – замужем за прямым потомком самого верного Токугавам рода. Поэтому Иэясу позволял себе восхищаться исключительно ее умом и грацией.
– Да-да, я слушаю… – Он повернулся.
– Все согласовано. Храм, посвященный Като Киёмасе и Тоётоми Хидэёси в Нагое, закроют на три дня. Под предлогом реставрационных работ. Этого будет достаточно?
Иэясу улыбнулся:
– Милая моя, ну откуда же я знаю? Эти ками – такие непредсказуемые существа. Настоятель клянется, что связался и договорился обо всем. И получил согласие. Но это все же его светлость Тоётоми Хидэёси. Кто же может предугадать, что выкинет старая Обезьяна? Будем просто надеяться, что все пройдет хорошо.
– Тогда я отправлю ваши письма в институт, пусть начинают подготовку. – Секретарь согнулась в поклоне.
– Конечно, отправь, пожалуйста. И подай мне телефон, если не трудно.
Киёми медленно выпрямилась, подошла к тумбочке, на которой лежал вставленный в зарядное устройство смартфон. Отсоединила его, вернулась и с глубоким поклоном протянула обеими руками Иэясу. Тот взял его, махнул рукой, отпуская секретаря, и набрал нужный номер.
– Киёмаса, – сказал он, откидываясь на спинку кресла, – время пришло. Готовься.
Дилемма казалась почти не разрешимой. Киёмаса стоял напротив витрины, и на его лице, выражение которого не менялось даже от самых жестоких ран, читалось страдание. Настолько явственно читалось, что охранник, наблюдавший за этим странным громилой, уже минут двадцать ошарашенно бродящим по супермаркету, сменил место у окна на то, от которого ближе бежать к кассе. На случай, если этому человеку взбредет в голову что-то нехорошее.
Нет, сладости не должны стоить так отвратительно, безумно дешево! Дешевле, чем дайкон и даже вяленая хурма! Хватит ли его мужества, чтобы справиться с таким соблазном?
Первый раз он попробовал настоящие сладости на приеме у его светлости. Нет, тогда господин был всего лишь вассалом великого Оды Нобунаги, но уже имел свой замок и – любил роскошь.
А Тораноскэ, сунув в рот разом несколько разноцветных сахарных капель, пропал навсегда. Каких усилий ему стоило скрывать от других свою страсть! Мужчина, воин – и женские конфетки. Любого, кто бы заподозрил его в такой позорной любви, Тораноскэ бы убил на месте. Даже всеведущий Сакити ничего не знал, а вот если бы догадался Ёсицугу, то Тораноскэ вскрыл бы себе живот, чтобы избежать позора. Уж этот бы не упустил возможности поглумиться над «крестьянским выродком» всласть.
…Нет, если бы узнал Сакити – было бы хуже. Тогда бы Тораноскэ сполна расплатился за «девчонку» и все остальные свои насмешки. Поэтому на чаепитиях с господином он ел сладости с каменным лицом, чтобы все понимали, что он это делает исключительно из уважения к господину.
…Только много лет спустя он понял, что именно на его столике всегда были и медовые данго[35], и сладкие моти[36] с восхитительной, алой, как кровь, начинкой из бобов адзуки, и яркие сахарные драгоценные конфеты, которые привозили из столицы. Столы остальных были на сладости куда как скромнее.
Похоже, что все знали. Просто молчали, чтобы не смущать глупого мальчишку.
Киёмаса взял с витрины яркий пакетик с разноцветными сахарными ягодами и понял, что сейчас разрыдается.
Его светлость… проклятие, как ужасно он скучал по нему! Как Киёмасе не хватало в тот десяток лет, что был отпущен ему в мире после того, как его покинул господин, отеческой заботы и величайшего ума этого человека. Его великолепных шуток, подарков, наставлений. А он как отплатил? Даже сына его не смог защитить. И юный господин Хидэёри погиб в огне, так и не дождавшись помощи.
Но не только это гложет сердце.
Сакити. Даже сейчас он так и называет Мицунари мысленно детским именем. И, наверное, тот бы очень обиделся, если бы услышал. А Ёсицугу бы усмехнулся презрительно и сказал: «Наш деревенский товарищ не может освоить китайское письмо, вот и говорит, как пишет».
Отани Ёсицугу. Ненавистный, отвратительный человек, ядовитый, как мамуси[37]. Ни от кого Киёмаса за всю свою жизнь не терпел столько унижений. Ни с кем так не мечтал сойтись в бою и убить. Превосходный стратег. Великолепный воин. Лучший друг.
…Масанори крепко запил после Сэкигахары[38]. Брат всегда любил выпить, но тут сакэ просто лилось рекой: до Киёмасы доходили слухи, что вассалы уже забыли трезвый облик своего господина. А когда Киёмаса все же дождался его к себе в замок погостить – за очередным возлиянием Масанори сознался, что пьет не один, «а с Гёбу»[39]. И не может отказывать друзьям в выпивке. От чего помутился его разум? От крепкого сакэ или от чувства вины?
