– Можно. Это, дружок, и называется – привить к родному корню. Однако многие берут в заём и содержание, наивно засевая его в совершенно не подходящие для этого ландшафты нашего духа и бытия. Не думая даже, что смысл нашей земли иной. Совсем иной. И в результате такой посев даёт лишь гнойники и пустоцветы. А наше содержание… Подчас наше содержание в заёмных формах просто не удерживается. Попытки переснять один в один почти всегда губительны. К чему эти потуги зеркальных отражений? Зеркала нашего сознания отнюдь не плоской шлифовки – пытаясь всего лишь отразить в них то, что само по себе, в оригинале, было естественным, нутряным и цельным, мы непременно обнаружим, что полученное отражение насквозь фальшивое, придуманное, соскальзывающее с нашей жизни, как с гуся вода. Не надо отражать. Надо достигать того, чтобы запело, растревоженное или поражённое увиденным, собственное естество, как оно запело однажды в нём. – Тарарам кивнул на Егора. – Не глуши в себе шёпот души, пусть она запоёт. И тогда все увидят, что у тебя за душа. Именно так – слепо иди за её голосом, потому что этот интуитивный путь выводит к свету, а рассудочный путь копировщика всегда заводит в тупик. И не надо бояться – если ты не будешь душе мешать, она непременно выдаст чистую ноту. Тогда всё, что бы она ни спела, окажется естественным, нутряным и цельным, всё будет верным.
– Боже мой, но жизнь вокруг устроена совсем иначе! – Катенька устыдилась безделья и принялась кромсать на кружочки огурец.
– Это бублимир в лице тех, кто принял его правила, принуждает нас верить, что она устроена иначе. А на самом деле жизнь чудесна, великолепна, удивительна, безбрежна и вся насквозь пропитана любовью, как мёдом пропитаны улей и судьба всех гудящих в нём пчёл. Только чтобы увидеть, понять и оценить это, надо решиться на дерзкий шаг и начать наконец делать то, что любишь. Начать делать то, что любишь, любить то, что любишь, и стоять здесь насмерть. И уже не отвлекаться ни на что остальное. Тогда из твоей жизни уйдёт ложь – прислужница дьявола, ведь когда ты делаешь дело с любовью, ты не можешь фальшивить и оскорблять свою любовь неправдой. Раз ты делаешь то, что любишь, ты уже по самой человеческой природе не в состоянии говорить и думать об этом такими словами, которыми стыдно говорить о своей любви.
– Скажи! Скажи мне те слова, какими ты обо мне думаешь! – легкомысленно вскинулась Катенька. – Так не хватает в жизни слов любви!
– Но в том, что нас окружает, – заметил Егор, извлекая из холодильника на глазах покрывающуюся испариной бутылку водки, – полно того, что я любить не в состоянии. И это, между прочим, тоже наша жизнь. Отворачиваясь от подобных вещей, мы уходим в эскапизм.
– Не надо отворачиваться. Надо смотреть и чувствовать. Потому что любое наше чувство есть производная любви, каждое из неё выводится. Взять первую же оппозицию: любовь – ненависть. Что мы видим? Ненависть – всего лишь оскорблённая любовь. И ревность, и зависть – у них тоже уши оттуда…
– А страх? – спросила Настя.
– И брезгливость, и недоверие, и даже страх… – Тарарам перемешал шумовкой лежащие на дне казана мясо, лук и морковь с уже дошедшим рисом и удовлетворённо закрыл крышку. – Всё это деформации любви. Так обозначены вещи, которые человек, может быть, и готов был бы полюбить, но пока не в силах этого сделать. Что-то сидит в нас и не позволяет любить то или иное, пока оно пребывает в том состоянии, в котором пребывает.
– Может быть, совесть? – Водрузив бутылку на стол, Егор достал из буфета рюмки.
– Что? – не понял Рома.
– Может быть, совесть не позволяет нам любить те или иные вещи, пока они пребывают в недостойном виде?
