– Что ж тут такого? – удивился Тарарам, про день рождения как будто не расслышав. – Истина рождается как ересь, а умирает как предрассудок. Смести с пути предрассудок, точно мёртвое железо, ржавеющее на дорогах войны, обычное дело. Иначе, чего доброго, поломаешь ноги сам, и поломают те, кто идёт за тобой. Хотя и тут не всё так просто. Нельзя опьяняться ветром перемен. Но если ты о бублимире… то разрушать его, срывать покровы и обнажать его ничтожество я для себя держу за долг. Нельзя… Нельзя делить себя на себя и то, что ты делаешь. Это соблазн лжи. Ты и то, что ты делаешь – одно целое. Так должно быть. – Рома взял рюмку, глубоко затянулся оставшимся в папиросе дымом, прикрыл глаза и заговорил быстро, взахлёб, не успевая подбирать слова для рвущихся из него единым комом чувств: – Да, так должно быть. Ты делаешь то, что любишь, и любишь то, что любишь – это же не трудно. Любовь постоянно с тобой, с утра до вечера. Она составляет твоё счастье. Это единственное, что всегда с тобой. И если что-то внутри болит… Это душа болит, потому что знает, что ещё не на месте. Не довела тебя до твоего места. Внутри – душа, над тобой – любовь… Чудо! И всё равно стыдно. Потому что если ты хороший, если считаешь себя таким… Если ты добрый, честный и умный, как Путин, то ведь кто-то же должен быть злым и подлым. Или просто дураком. Если все вдруг окажутся хорошие… А когда-то такими все и окажутся… Ой, как, наверно, будет страшно жить в те времена! Но пока есть скверные и светлые – одни виноваты перед теми, а другие перед этими… И всем стыдно. Отсюда чувство общей вины. И надо… надо научиться говорить и с теми, и с другими. Надо найти слова, которые услышат все. Но дар таких слов… Надо быть чистым, чтобы его, протянутый тебе, принять. Иначе тот, кто сидит внутри и знает цену достойному и недостойному, откажется и не позволит тебе взять твоё. Скажет: стань чистым. А ты хочешь взять, хочешь владеть… Потому что в тебе – жажда действия… Но он не позволяет взять дар, не даёт взять. Говорит: стань чистым… И тогда ты хватаешь чужое, раз не позволяют взять своё. Ведь так хочется… Хочется начать говорить. А для этого нужен язык… Но чужое в твоих руках тут же мертвеет. Потому что это чужой язык, а в тебе только твоё живо. И чтобы стать чистым, обрести своё… Это только через путь любви, через боль, через стон, через страдание… И потом – свет и тьма… свет и тьма… слепящий свет и огромная тьма… И граница света и тьмы всегда под твоими ногами… прямо под твоими ногами…
– Рома, – с поднятой рюмкой в руке восторженно обомлел Егор, – где ты берёшь такой отличный гашиш?
– Ты смогла бы? Скажи честно, смогла бы бросить всё – домашних, новых русских бабок в телевизоре, учёбу, суши на палочках, парикмахерские и салоны по доработке красоты, мемуары рублёвских сучек на серой, как их жизнь, бумаге, грохочущие клубы, где демонстрируешь себя перед придурками за плату их пошлейшего внимания, дебильные ток-шоу, разыгранные по сценариям копеечных писак, журнальный глянец в стиле высокого идиотизма с туфельками, сумочками, трусиками – всю эту бездыханную культурку, словом, – и, конечно, принцев, гордо восседающих в «инфинити» цвета парной говядины? То есть не бросить даже, а просто изменить конфигурацию зависимости. Смогла бы? – Катенька хотела знать.
– Поверить не могу, – красиво улыбалась Настя. – Неужто Тарарам тебя так всю перевернул?
– Ты не увиливай, подружка. Я спросила, и вопрос стоит.
– Мне кажется, это совсем не сложно. Напротив – даже любопытно и… заманчиво. Ты ведь при этом не уходишь в скит. Ты только меняешь правила той жизни, которую живёшь. И, стало быть, саму жизнь меняешь тоже.
– А что менять-то? Рома говорит: «Делай то, что любишь…» Выходит, именно отсюда должна для каждого начаться революция в его отдельно взятой жизни. Но мне, скажем, хочется нравиться. Мужчинам. И вообще всем. Мне нравится нравиться. Я люблю нравиться. И я делаю то, что люблю – иду в парикмахерскую, где меня стригут и расчёсывают, в салон, где меня полируют, выбираю туфельки и сумочку (а чтобы знать, что выбрать, листаю журнальный глянец), после чего отправляюсь в клуб, где дефилирую мимо мужчин, как медалистка на собачьей ярмарке. И когда я забираю себе их внимание, мне это лестно. Это словно бы ещё одна медаль. Что же мне следует менять? Ну да, учёба и всякие обязанности семейно-домашнего толка тут оказываются лишними. Это бремя для той жизни, о которой я говорю. Их, что ли, бросить? Но ведь родных чтить – общий долг.
