По серой ряби озера скользили два лебедя. Минут пять, прежде чем отправиться на берег умываться и чистить зубы, Егор наблюдал за птицами – дел у них на озере явно не было, плавали просто так, для красоты.
Когда Егор запалил костёр из предусмотрительно спрятанного под «самурайку» и потому сухого хвороста, вжикнула застёжка-молния, и из второй палатки выбрался Тарарам. Небеса оскудели и пустили в дело своё самое мелкое сито – водяную пелену уже нельзя было назвать дождём, мельчайшие капли висели и качались в воздухе, как пыль в комнате, выхваченная ударившим из-за шторы лучом света. Ожидая, когда заворчит вода в чайнике, созерцали лебедей вместе, пока птицы, отыграв номер, не скрылись за поросшим камышом островком.
Понемногу разветрилось, и небесные мётлы разогнали пелену. Выглянуло утреннее солнце, уже не робкое, а набравшее силу, жгучее, царственное. Трава, натянутые в траве паутинки и тенты палаток, обсыпанные мелкими каплями, заискрились, и ткань начала на глазах просыхать, покрываясь, совсем как жестяные крыши за Настиным окном, светлыми, с размытыми контурами, пятнами. Тут, словно сговорившись, вылезли на свет девицы. Осмотрелись (Катенька бросила сокрушённый взгляд на запылённую после вчерашней грунтовки «мазду») и, оставляя тёмные дорожки на высветленной давешней моросью траве, побрели в кустики к руинам.
Попив чаю и слопав по паре бутербродов, решили так: Тарарам с Егором отправятся на разведку – может, найдётся место для стоянки совершенно небывалой красоты, – а Катенька и Настя похозяйничают здесь, обследуют окрестности и часам к двум удивят мир каким-нибудь обедом.
Усевшись в «самурай», Рома чуть погрел движок, и через пару минут они с Егором тронулись. «А я ведь, и вправду, больше не вижу того сна», – шепнула Егору на прощанье Настя.
Дорога по полю, схваченному гущинами лозы, за которыми начинался большой, старый, вечно тут стоявший лес, спустилась с холма, потом поднялась на следующий холм и с него опять побежала вниз, к угрюмому даже на фоне разгулявшегося солнечного дня ельнику. Возле леса, где за крайними деревьями проступал буревал из беспорядочно размётанных замшелых и полусгнивших стволов, «самурай» упёрся в развилку: одна дорога, тенистая, сырая и местами сильно разбитая, вела вниз, в чащу, другая тянулась вдоль края ельника и тоже выглядела не очень. Ни там, ни там «мазда» бы определённо не проехала.
Двинулись по кромке леса, стараясь не угодить колесом в глубокую колею. Тарарам даже, дёрнув рычаг раздатки, для пущей пручести подключил передний мост.
Мало-помалу ель сменялась сосной. То и дело на непросохшей грязи встречались следы кабанов и убийственно медлительные жабы с жабятами. Из леса выглядывали манящие малинники.
– Дальше озеро будет, – сказал Егор, одной рукой держась за упорную скобу над бардачком, а другой прижимая к колену скачущий атлас. – И деревня Борисово.
Вскоре опять подкатили к развилке. Тут стоял вагончик-бытовка, возле которого горой валялись свежие пиломатериалы. В такой глуши это выглядело странно. Обе дороги углублялись в лес, но левая казалась покрепче. Свернули влево. Из окна вагончика экзотическую «самурайку» проводил настороженный угрюмый взгляд.
По пути в придорожном ольшанике вспугнули стаю куропаток – штук восемь пташек выпорхнули из подлеска и, хлопая крыльями, низко над землёй унеслись в чащобу. В траве по бокам просёлка желтели маслята и то там, то тут вспыхивали яркие капли поздней земляники. Никто не брал разложенных даров.
Выехав из леса, взобрались на заросший луговой травой и роскошными ромашками холм. Слева крутым косогором холм спускался к озеру с одинокой фигуркой рыбака на берегу. Такой же, только более пологий косогор, освещённый ярким полуденным солнцем и покрытый цветущим разнотравьем с тёмными островками сладкого клевера, спускался к озеру с противоположной стороны. Вид был неописуемый, избыточный, щедрый во весь окоём. Определённо, рождённые здесь дети не смогли бы разговаривать матом и обрывать кузнечикам лапки. Тут хотелось жить с малых лет до дикой старости. «Мазду», правда, сюда можно было протащить лишь чудом, как верблюда сквозь игольное ушко.
Егора охватило то же чувство счастливой свободы, какое он уже испытывал год назад в Крыму, возле вздымающихся над синим морем скал, пахучих можжевельников и низкорослых каменных дубов.
Метров триста ещё дорога вилась вдоль озера по высокому, уже просохшему после утренней мороси лугу к деревне.
– Жуть какая, – сказал Тарарам, заглушив мотор у первого же забора.
