Деревня была мёртвой. То есть деревни не было. В прямоугольных фундаментах громоздились головешки брёвен, осколки шифера, негорючие железяки, битые и целые горшки, горой кирпича и глины возвышались расползающиеся печи – похоже, их клали здесь прямо на укреплённом балками полу, и в сгоревшем дому печи проседали и рассыпались. Тут и там из размоченной дождями глины печных курганов росли лебеда и странные цветы – невиданные розовые колокольчики на мясистых, бледно-зелёных, в два пальца толщиной стеблях. Так могли бы выглядеть измышленные про́клятым поэтом цветы зла. Пожар случился, видимо, зимой или ранней весной, поскольку трава на подступах к фундаментам не скрывала под собой пали, да и гладиолусы в палисадах, в прямой близости от сгоревших стен, цвели как ни в чём не бывало.
Пройдясь по заросшей дороге, Егор взобрался на развалины очередной печи, огляделся и посчитал – двенадцать пепелищ. Чудесный мир, полный цветения, дрожащих в воздухе стрекоз и пёстрых бабочек, покрывал мёртвую деревню. Вид был зловещий и благодатный разом. Пожар, стихия – что попишешь… Однако что-то было тут не так. Что-то беспокоило взгляд откровенным, но неосознанным пока несоответствием.
– Сгубили деревню, гады, – сказал Тарарам, и Егор тут же понял, что резало ему глаз.
Конечно, это был поджог. Очевидный поджог. Заборы, яблони, кусты сирени, скворечники на жердях, а кое-где и будки дворовых нужников были совершенно не тронуты огнём, что невозможно, если бы пламя из одного очага шло от дома к дому. Деревня Борисово, обозначенная на карте, но уже отсутствующая в реальности, была сожжена по откровенному умыслу.
От пепелищ к озеру вела забитая травой тропинка. На берегу виднелись три целёхоньких, крытых шифером бани – без труб, топились по-чёрному. По осени сюда, должно быть, набивались на зимовку бабочки. Рома с Егором не прошли по тропинке и полпути, как от ближайшей бани, напуганный треском раздавленной Тарарамом ветки, с шумом поднялся в воздух огромный жирный глухарь. Набрав высоту, он вошёл в дикий лес, как иголка в сено, и вмиг в нём растворился.
От берега в воду вели дощатые мостки, к которым, окружённые широкими листьями кувшинок, обсыпанных бронзовыми радужницами, были привязаны две по прадедовским правилам смастаченные лодки-долблёнки. Лодки были вполне пригодны к делу – должно быть, кто-то по обычаю всё ещё ходил сюда на годами прикормленные клёвые места.
На обратном пути Тарарам остановил машину на холме, под которым удил с берега одинокий рыбак.
– Расспрошу, что было, – сказал он, отворяя дверцу. – Пойдёшь?
Егор остался – пока ходил по пепелищу, разболелась отдавленная жёрновом нога, а спуск к озеру здесь был довольно крут. Смутный образ сцены с хрупкими, сметаемыми чьей-то рукой декорациями возник в голове Егора. И декорации летели прямо на них, не пожелавших более играть этот спектакль актёров. Он припомнил вчерашний день, весь испятнанный неприятностями, точно зеркало в ванной – крапом зубной пасты. Как вышло, что они стали мишенью для, казалось бы, самозарождающихся скверных случайностей? Неужто виноват вброшенный ими в вены информационных токов, как болезненный вирус в чудовищный организм, новый закон? Неужто Рома прав, и бублимир устроен так, что, распознав их как инородные тела, включает пригодную на этот случай железу́, которая впрыскивает в сторону раздражителя убийственные обстоятельства? Убийственные – при точном попадании, но инородные тела такие мелкие, что сразу их доской могильной не прибить. Покуда тем только и живы… «Но если декорации посыплются нам сплошь на голову, если нещадные обстоятельства обложат и задавят нас со всех сторон? – Егор закрыл глаза, бросив затылок на подголовник сиденья. – Что дальше? Что? А дальше будут вилы. Нещадные вилы Иова Многострадального. Но без награды за богосыновство и без милости в конце. Боже, кто же мы на самом деле?!»
И тут ясное небо снова содрогнулось от оглушительного, резкого, как бич, удара грома. Похоже, неподалёку располагался военный аэродром, куда завезли керосин для учебных полётов.
– Точно, спалили, – сообщил вернувшийся Тарарам.
