Их роман был в какой-то степени предначертан судьбой: Буркхардт воспитывался в семье Гуго фон Гофмансталя, отца Раймунда, ее юного возлюбленного времен «Чуда». Буркхардт казался Диане до странного похожим на Раймунда, его более самоуверенным и очень соблазнительным старшим братом. Она даже спрашивала его, не обращался ли Раймунд к нему в юности за «уроком и советом», так как оба мужчины сексуально волновали ее, что было ей несвойственно. Этот роман определенно не был платоническим, так как ревнивый Рассел в какой-то момент поинтересовался, не планируют ли Диана с Буркхардтом «вместе сбежать».
Но несмотря на все эти перипетии, любовь Дианы к Даффу оставалась непоколебимой, и если она даже позволяла себе бунтовать, ее бунт не был связан с изменами. Тридцатые годы стали для нее периодом затишья. Юное поколение бунтарей вместо кокаина обращалось к коммунистическим идеям, но мир Дианы почти не изменился. Экономическая депрессия прошла незамеченной для большинства ее знакомых; пикники, охоты за сокровищами и вечеринки не прекращались, будто 1920-е просто плавно перетекли в 1930-е. Диану везде приглашали, но даже предаваясь аристократическим забавам и зная, что дома ее ждут Дафф и Джон Джулиус, она испытывала отчаяние, так как «не любила свою жизнь так, как должна была любить». Депрессия и ипохондрия стали ее постоянными спутниками: так было всегда, когда ей нечем было себя занять. Сама она утверждала, что страдает от «нежелания рефлексировать и отсутствия интереса»; ей так и не удалось найти занятие, которое заменило бы актерскую карьеру.
Лишь война заставила ее забыть о депрессии. Поначалу она сильно переживала и плакала; чудовищные травмы Первой мировой были свежи в памяти, и она понимала, что вторая такая война будет еще хуже. Но самые ее сильные страхи были связаны с Джоном Джулиусом, и когда того отправили в Америку, где ему ничего не грозило, она собралась с духом и решила заняться чем-то полезным. На фамильном участке на берегу моря в Богноре она организовала продовольственную ферму, и когда не сопровождала Даффа в заграничных поездках, работала там. Это был тяжелый труд, опыта в сельском хозяйстве у нее не было, но она гордилась своими скромными успехами в разведении пчел, кур, уток, коров и свиней, как когда-то гордилась работой медсестры в больнице Гая. Осознавая, что продукты с ее фермы кормят солдат, она испытывала огромное удовлетворение.
В 1944 году Даффа перевели в Алжир, и поначалу Диана не хотела переезжать: ей надоело постоянно срываться с места. Но Алжир, где тогда находилась штаб-квартира Свободных французских сил, оказался завораживающим микрокосмом воюющего мира, населенном пестрой толпой политиков, журналистов и беженцев. Вскоре в гостях у Дианы побывали Шарль де Голль и Андре Жид, Ивлин Во и Марта Геллхорн. Ее новая жизнь была полна сюрпризов и неформального общения, и это напомнило ей годы, когда она гастролировала с постановкой «Чуда».
Но настало время возвращаться в Париж, и она снова не хотела переезжать. Ей казалось, что посольская жизнь станет чередой скучных официальных ужинов, а каждый ее шаг будет предопределен строгим кодексом поведения. Но и тут она себя недооценила. Составляя список гостей для мероприятий посольства, она сажала рядом политических противников и давних врагов; скандально прославилась тем, что приглашала даже тех парижских деятелей искусства, кто в войну запятнал свою репутацию сотрудничеством с нацистами, например, Жана Кокто, вошедшего в «банду» ее любимчиков. Она боролась со скукой, собирая на мероприятиях самую разношерстную толпу: на ее ужинах новый премьер-министр от лейбористов Клемент Эттли сидел рядом с Жаном Кокто, а на вечеринках эстет и консерватор Чипс Чэннон играл в шарады с молодым лидером профсоюзов из коммунистической партии, к которому Диана прониклась особой симпатией.
Безусловно, попадались и скучные люди. Так, Диана считала Эрнеста Хемингуэя «величайшим занудой среди зануд»; ей также не нравилось принимать у себя изгнанных из Великобритании герцога и герцогиню Виндзорских. До войны она вращалась в компании бывшего принца Уэльского Эдуарда, тогда проживавшего в форте Бельведер, и его роман с Уоллис Симпсон завязался на ее глазах; она наблюдала за ним с определенной долей жалости. Теперь в Париже ей казалось, что Эдуард стал еще «глупее и скучнее», а его «Бекки Шарп» совсем «обабилась».