Это были первые каникулы, которые она провела с ровесниками. Она стала гораздо увереннее в общении. К моменту возвращения на Кавендиш-сквер она начала проявлять намного больше любопытства к лондонской жизни матери и больше не стеснялась в ней участвовать. Мод умела замечать все новое и интересное, улавливала актуальные веяния в искусстве и музыке [36] и, в отличие от Вайолет, понимала, какую важную роль играют в культуре ночные клубы и регтайм. Она также умела пользоваться своим чутьем и именно благодаря ему влилась в передовое лондонское общество и заняла уникальную нишу организатора самых модных светских мероприятий.
Американке, живущей отдельно от мужа, не стоило надеяться, что ее примут в высшие эшелоны общества. Мод прекрасно знала, что сама королева неодобрительно отозвалась о ее слишком публичном романе с Бичемом. Высшая аристократия действительно сторонилась Мод, зато мир культуры лег к ее ногам. Ее круг включал как прославленных деятелей культуры вроде Бичема и Дягилева, так и более радикальных ниспровергателей основ – например, любимчика Мод писателя и художника Уиндема Льюиса. Тот вдохновлялся футуризмом Маринетти и духом европейского авангарда и осенью того года взбаламутил лондонское общество «угрожающей и тревожной геометрической» живой картиной, созданной для благотворительного бала [37]. В картине участвовал Эдди Марш; его голову поместили в коническую трубу, а сверху водрузили коробку. Мод воспользовалась скандальной известностью Льюиса и заказала у него коллекцию постимпрессионистских безделушек, которые дарила гостям.
Другим ее протеже стал американский поэт Эзра Паунд, поразивший Нэнси при первом знакомстве: треугольная бородка, летящий черный плащ, широкополая шляпа и клетчатые брюки. Он одевался так, как, по мнению Нэнси, должен одеваться поэт, и она слушала их с матерью яркие и дерзкие беседы с раскрытым ртом и навостренными ушами; так ей впервые приоткрылась дверь в мир искусства и идей – мир, которому вскоре предстояло стать ее собственным.
Тем временем их отношения с матерью вступили в новую фазу. Любить Мод было непросто; она по-прежнему была критичной и резкой и отдавала все свое тепло и энергию отношениям с Бичемом и светской жизни, а дочерью пренебрегала. Но Нэнси принимала ее такой, какая она есть. Мод предоставляла ей большую свободу, разрешала гулять по Лондону и встречаться с новыми друзьями, а все, чем дорожила Нэнси, она переняла от матери – любовь к книгам, искусству и путешествиям и безупречное чувство стиля.
Мод всегда любила ее наряжать. Теперь, когда Нэнси почти исполнилось восемнадцать, это доставляло ей особое удовольствие. Она унаследовала от Мод ее светлую фарфоровую кожу, а от сэра Бейча – высокий рост и худобу; ее красота была очень необычной. Тонкая фигура, длинные ноги и длинные изящные руки, мелкие точеные черты лица, бледная, почти прозрачная кожа, густые золотисто-русые волосы. Айрис Три вспоминала, что даже в ранней юности Нэнси «напоминала хрусталь: звеняще бойкая, грациозно непокорная, надменная дерзкая бунтарка».
Ее фигура идеально подходила для моды тех лет: в начале 1914 года Мод повезла ее в Париж закупать гардероб для будущего сезона дебютанток – новые платья для балов и загородных приемов, шляпки для скачек в Аскоте и новенькое леопардовое пальто (потом Мод заказала себе точную копию). Внешне мать и дочь были очень похожи: светлые волосы, безупречные дорогие наряды. Но даже во время этой поездки, которая была в радость обеим, Нэнси умудрялась проявлять непокорность. Мод уговаривала ее купить широкополые шляпы с цветами и платья женственных пастельных оттенков, которым сама отдавала предпочтение; Нэнси же выбирала береты и тюрбаны, платья более ярких и темных цветов, строгие прямые силуэты.
В последующие месяцы их мелкие разногласия участились и приобрели более ожесточенный характер. Главным камнем преткновения стал предстоящий сезон дебютанток. Мод хотела, чтобы дочь блистала; это имело значение не только для ее собственной репутации, но и для будущих брачных перспектив Нэнси. Но Нэнси решила, что все эти балы и приемы – дурацкий фарс. В ходе представления ко двору она стояла, насупившись, и ненавидела и скромное розовое платье, которое ей пришлось надеть, и долгие часы ожидания в очереди ради единственного реверанса перед королевой. Балы дебютанток быстро ей наскучили, и она этого даже не скрывала: одни и те же унылые танцевальные оркестры играли для одних и тех же унылых девушек и юношей, чьи пресные лица страшно ее раздражали, как и их «пустые разговоры в зарослях гортензии за ужином».