Утонченная женственность отличала и пятничные салоны Барни. К чаю подавали крошечные пирожные с разноцветной глазурью и тончайшие огуречные канапе. Среди гостей можно было встретить самых известных женщин того времени – Айседору Дункан, Колетт, Мерседес де Акосту. Мужчины тоже присутствовали на салонах: у Барни бывали Эзра Паунд, Андре Жид, Джордж Антейл, Жан Кокто и Поль Пуаре, но, как верно подметил молодой американский поэт Уильям Карлос Уильямс, мужчины являлись лишь фоном для основного действия. От Уильямса не ускользали чувственные взгляды и шепот женщин и то, что те регулярно куда-то пропадали по две-три; все это приводило его в замешательство и внушало тревогу. «Я вышел на улицу и стоя помочился», – вспоминал он. Лишь таким образом мужчина мог заявить о себе на этих сборищах.
В доме на улице Жакоб у Тамары завязалось немало важных знакомств с мужчинами. Именно там она подружилась с художником Жаном Кокто, пробовавшим себя в самых разных сферах искусства, и полюбила его не только за остроумие, но и за снобизм и изменчивость. Однако женщины все-таки были важнее. У Барни Тамара познакомилась с маркизой Луизой Казати, которая теперь жила во Франции и занималась отделкой своего нового дома – Розового дворца в Версале. Казати так и не заказала у Тамары свой портрет; возможно, ей казалось, что томному взгляду ее черных глаз и готической рыжине волос больше пойдут сюрреализм Мана Рэя или мягкая кисть Огастеса Джона, чем сияющий глянец Лемпицкой. Но знакомство с маркизой пригодилось: та представила Тамару нескольким своим друзьям, в том числе влиятельному фотографу барону де Мейеру и итальянскому поэту Габриэле Д’Аннунцио, который когда-то был любовником и наставником маркизы и остался ее близким другом.
Среди знакомых Натали Барни Тамара нашла и тех, кто ей позировал, и тех, кто покупал ее работы. В частности, Барни познакомила ее с герцогиней де ла Салль (на самом деле никакой не герцогиней), чья царственная суровость и мужские костюмы послужили вдохновением для самых притягательных ранних портретов Тамары. Тамара сама поражалась тому, как быстро Париж ей покорился. Ей удалось подружиться с известными художниками – Жюлем Паскином, портретистом Кесом ван Донгеном, – и состоятельными аристократами – щедрой и эрудированной графиней де Ноай и подругой Дягилева Мисей Серт, полькой, женой художника Хосе Марии Серта.
Заручившись покровительством этих людей, Тамара больше не сомневалась в успехе. На Осеннем салоне 1922 года она выставила три картины; те вызвали всплеск интереса у критиков, а в «Фигаро» отметили «напряженную выразительность» ее стиля. В следующем году ее участие в салоне спонсировал Андре Жид; за салоном последовали другие групповые выставки – Салон Тюильри и Салон женщин-художниц. О Тамаре писали не только художественные издания: вскоре на нее обратили внимание ведущие светской хроники. Обсуждали ее гардероб, кафе, где она бывала, имена гостей, приглашенных на ее вечеринки и ужины.
Тамара наслаждалась успехом, но ее муж и дочь часто ощущали себя его жертвами. В Париже Тадеуш был несчастен. Он скучал по семье, оставшейся в Польше, и прежняя жизнерадостность к нему так и не вернулась, хотя он нашел довольно неплохую работу. По вечерам ему хотелось лишь сидеть в кресле со стаканом водки и детективным романом, к которым он в последнее время пристрастился.
Несмотря на депрессию Тадеуша, между ними с Тамарой по-прежнему существовало сексуальное притяжение, но одного его было недостаточно, чтобы сохранить брак. Тамару теперь интересовала только работа и профессиональные контакты; времени на мужа не оставалось, а ее карьера представляла для него угрозу. Она не только стала зарабатывать больше него, но и начала вести себя как мужчина в доме.
При этом она не пренебрегала своими обязанностями жены и матери. Она всегда находила время уложить Кизетту спать, а утром кормила ее завтраком. Иногда тратила по несколько часов на приготовление сытного польского ужина и всегда требовала соблюдения высочайших стандартов. Ее приводили в ярость случайные ошибки домработницы – невкусное блюдо, некрасивая посуда на столе. При виде подобной вульгарности и мещанства она в гневе била бокалы и вазы. Этот яростный перфекционизм отчасти являлся реакцией на несколько тревожных лет, когда ее жизнь вышла из-под контроля, но все домочадцы Тамары рядом с ней словно ступали по тонкому льду. Кизетта то пыталась угодить своей