Через три недели после рождения Таллулы – она родилась 31 января 1902 года – у ее матери Аделаиды Бэнкхед развился смертельный перитонит. Позже Таллула отмахивалась от этой трагедии и заявляла, что не может скорбеть по женщине, которую «не помнит». Однако в детстве ее, безусловно, тревожила зловещая связь ее рождения и смерти Ады. И разве могло быть иначе? Ее даже крестили рядом с гробом матери. Затем ее отец Уилл погрузился в истерическую скорбь, продолжавшуюся много лет; его кидало из лихорадочной активности в пьяную меланхолию. Одно из первых воспоминаний Таллулы – отец безутешно бродит по дому, размахивает револьвером и клянется, что вскоре присоединится к жене. Как бы старательно другие взрослые ни пытались ее уберечь, разговоры об отце навели ее на мысль, что она чем-то виновата в его теперешнем состоянии.
Уилл очень любил жену. Аделаида была красива, избалованна и очень романтична; повинуясь минутному порыву, могла отправиться гулять по грязным дорогам дедовой плантации в привезенном из Парижа модном платье. Связать свою жизнь с молодым адвокатом Уиллом Бэнкхедом ее заставил такой же порыв; она влюбилась и не раздумывая бросила человека, с которым уже была помолвлена.
Два года Уилл с невестой жили счастливо. Поселились в большой квартире в Хантсвилле, Алабама; вскоре после этого Уилла избрали в Законодательный совет штата, что положило начало его карьере конгрессмена. В следующем году у Бэнкхедов родилась первая дочь, Евгения. Семья не роскошествовала, но отец Уилла помогал деньгами, и у Бэнкхедов всегда были слуги, книги, хорошая еда и выпивка.
Но скоро Уилл всего лишился. Родственники понимали, что в таком состоянии он не способен заботиться о двух маленьких дочках, и это привело к договоренности, которая соблюдалась все детство Таллулы. Часть года они с Евгенией проводили у бабушки с дедушкой в Джаспере – городке в дне езды от Хантсвилла; оставшуюся часть времени жили у Мари, сестры Уилла в столице Алабамы Монтгомери, гораздо более удаленной от отцовского дома. С практической точки зрения решение казалось разумным, но девочки выросли с ощущением, что собственного дома у них, по сути, не было. В каждом доме действовали свои правила. Когда девочки оставались с отцом в Хантсвилле, тот разрешал им поздно ложиться и подкупал конфетами, чтобы они вели себя хорошо. У бабушки в Джаспере требовалось строго соблюдать режим, за любым нарушением правил следовали наказания или угрозы.
На самом деле Бэнкхеды были жизнерадостными и добрыми людьми, но в отсутствие матери и настоящей семьи Таллуле казалось, что ласки нужно добиваться. Напротив, с Евгенией все носились как с писаной торбой. Она была болезненной девочкой, в раннем детстве остро переболела корью и коклюшем, а еще была красивой и обладала более покладистым нравом, чем ее вздорная младшая сестрица. Таллуле казалось, что отец любил Евгению больше; всю жизнь она обиженно вспоминала, как однажды он взял сестру на пикник, а ее саму оставил дома.
Отношения сестер хорошо видны на фотографии, где девочкам восемь и семь лет. Евгения, опрятная спокойная девочка, сидит на стуле, степенно скрестив руки и лодыжки; ее волосы перевязаны широкой белой ленточкой. Таллула стоит рядом; толстенькая, как две Евгении, она застыла в тесном воскресном платье и коварно улыбается. Ладонь Таллулы зависла за спиной Евгении и, кажется, готова ущипнуть ее или ударить.
Таллула страдала, так как была некрасивой, а еще мучилась от своей принадлежности к женскому полу. Однажды Уилл беспечно обронил, что хотел бы, чтобы после Евгении у него родился сын, и Таллула, как и Нэнси Кунард и многие другие сбитые с толку девочки, росла и верила, что будь она мальчиком, ее любили бы сильнее. Она пыталась угодить Уиллу, став почти мальчишкой – пацанкой; Евгения улыбалась папеньке и была послушной, а Таллула кувыркалась, была бесстрашной и лезла в драку с кулаками по любому поводу.
Она также взяла на себя роль семейного клоуна. В пять лет Уилл отвел ее на водевиль – хотел развеселить после похода к дантисту. Спектакль был ей не по возрасту, но она пришла в восторг, особенно от звезды программы, певички, исполнявшей похабные песенки. По дороге домой она перепела песенку своим хриплым голоском, не догадываясь, отчего отец смеется над двусмысленными строчками («туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно»). Эта песенка стала их особым секретом. Когда Уиллу бывало одиноко, он будил Таллулу, ставил на обеденный стол и просил спеть. Однажды даже попросил исполнить песенку перед друзьями, которых пригласил домой после вечерней попойки.