Конечно, со стороны Уилла было неблагоразумно позволять дочери петь песни из бурлеска перед компанией незнакомых взрослых мужчин, но Таллулу заворожил бурный восторг, которым встречали ее представление. «Ликование толпы вызывало у меня мурашки и будоражило ум, – писала она в мемуарах. – С тех пор у меня часто бывали мурашки, но как в тот вечер – ни разу». Она поняла, что, развлекая людей, можно завоевать их любовь. Но ей было сложно себя сдерживать. Слишком сильно она жаждала внимания: когда ей досталась роль в школьной пьесе, она начала импровизировать и добавила несколько строк к своей роли, а потом сделала сальто на сцене. Рассказывая смешную историю, она часто сама начинала безудержно смеяться и этим все портила. Внутри нее бушевали настоящие эмоциональные бури. Малейшая неприятность вызывала рыдания; гнев делал ее агрессивной. Евгения вскоре поняла, что после ссоры с младшей сестрой лучше прятаться за закрытой дверью, иначе Таллула «вламывалась в комнату и выкручивала мне руку».
Когда Таллуле исполнилось десять лет, Уилл решил, что совладать с ней можно, только отправив их с Евгенией в школу-интернат. Найти рядом школу с проживанием, которая согласилась бы взять обеих девочек, оказалось не так-то просто; в итоге Уилл остановил выбор на монастыре Святого Сердца, расположенном в тысяче с лишним миль от Хантсвилла, в пригороде Нью-Йорка Манхэттенвилле. Естественно, обе девочки очень расстроились. Евгения справлялась с горем, как всегда, через усердие и послушание, но Таллула каждый день попадала в неприятности. Ее актерскую сущность завораживали монастырские ритуалы – она любила заворачиваться в черную шаль и сидеть перед зеркалом, окружив себя зажженными свечами и подражая монахиням. Но ее вторая ипостась – бойкая пацанка – была несчастна. Она не находила себе места, скучала по дому, не могла сосредоточиться на уроках и запомнить все новые правила. Ее постоянно наказывали.
А еще она страдала от одиночества. Большинство девочек из ее класса были с Севера и мгновенно наклеили ей ярлык чужачки с Юга; ее имя казалось всем странным [56], а показные ужимки – абсурдными. Дома ее считали озорницей, но Бэнкхеды в принципе любили веселиться; несмотря на старомодные расовые и религиозные взгляды, они все же были яркими оригиналами. Таллула называла это «стилем и лихачеством». Ее дед, чей громоподобный голос оглашал стены дома в Джаспере, пересыпал свою речь шекспировскими цитатами, но с такой же легкостью добавлял в нее пословицы и местные диалектизмы. Когда жена упрекала его в употреблении просторечной грамматики, он не слушал ее и утверждал, что, если будет говорить, как воспитанный янки, ни один фермер больше за него не проголосует.
Уилл тоже мог быть жизнерадостным, когда не пребывал в унынии: декламировал стихи, рассказывал анекдоты, придумывал смешные игры и иногда баловал дочерей совершенно неподобающим, по меркам общества, образом. Вряд ли кто-то еще из воспитанниц монастыря бывал на бродвейских мелодрамах, а Уилл повел Таллулу с Евгенией на Бродвей после окончания первого семестра в интернате. Спектакль назывался «Кнут» и взбудоражил воображение девочек, которым тогда было десять и одиннадцать; сюжет был напитан сексуальным подтекстом, в пьесе рассказывалось о распутных британских аристократах, а на сцене показывали и крушение поезда, и автокатастрофу под шумное драматическое музыкальное сопровождение. Обе сестры ушли со спектакля «заплаканными и в полном смятении».
Другие ученицы монастырской школы происходили из семей, где были куда более сдержанные нравы. Таллула пыталась их рассмешить, рассказывала анекдоты и расхаживала голой по общей спальне, но они лишь надменно кривились; когда же она пыталась присоединиться к их играм, считали ее досадной помехой. Само собой, чем более отверженной она себя чувствовала, тем хуже становилось ее поведение. На заключительной службе в конце семестра лучшим ученицам раздали белые вуали, чтобы те надели их в часовню, а Таллулу единственную из всех заставили надеть черную вуаль. Она плакала и чувствовала себя «неприкасаемой».
После монастыря Таллула сменила еще несколько школ, но везде оставалась проблемным ребенком. Она любила читать и отличалась умом и любознательностью, но на уроках не могла сконцентрироваться. Возможно, если бы ее привлекали к школьным постановкам и концертам, она бы лучше адаптировалась. Но несмотря на любовь к актерству и способность заучивать длинные стихи и диалоги, ей давали только эпизодические роли. Она вела себя непредсказуемо и выглядела странно. С началом пубертата Таллула еще сильнее растолстела и покрылась россыпью прыщей. Ее стригли, как в детстве – коротко, под горшок, и даже в самом красивом костюме она выглядела совершенно не привлекательно – в отличие от Евгении, которую постоянно выбирали на главные роли во все школьные спектакли, что вызывало у Таллулы жгучее чувство несправедливости.