Между ними существовала негласная договоренность, что однажды у них будут дети. Скотт вырос в католической семье, Зельда весьма туманно представляла, когда женщина может зачать, а когда нет [86], и, вероятно, избежать беременности они не пытались. И все же, когда Зельда узнала, что забеременела, она почувствовала себя совсем к этому не готовой. У нее почти не было близких подруг, с кем можно было бы обсудить все связанное с младенцами и материнством; она знала лишь одно – ей ни в коем случае не хотелось превратиться в одну из «маленьких женщин» и походить на своих знакомых из Монтгомери. Она не собиралась отказываться от своей свободы и решила провести беременность по-своему.
В состоянии полного отрицания она поехала домой сообщить новость родным. В городе проводился традиционный ежегодный маскарад, и она намеревалась быть в центре внимания, как и всегда. Надела гавайскую юбку из травы, раскачивала бедрами под звуки оркестра и чувственно приподнимала юбку, демонстрируя голые ноги и шелковые трусики. Хотя на ней была маска, ошеломленные жители Монтгомери без труда узнали в ней роковую красотку Зельду – она ни капли не изменилась.
Позже летом она еще раз приехала в Монтгомери уже на шестом месяце беременности и вела себя абсолютно так же. Женщинам в ее положении полагалось одеваться максимально закрыто, но было жарко, и она решила охладиться в местном бассейне. Округлившийся живот прекрасно просматривался под купальником. Она смело вошла в воду и испытала не только досаду, но и торжество, когда охранник велел ей выйти и прикрыться.
Зельда решила, что во время беременности вести будет себя так, как ей нравится, а еще они со Скоттом с самого начала решили, что их ребенок родится в самом красивом месте на Земле. Нью-Йорк казался слишком брутальным для новорожденного, и в мае они отправились в Европу подыскивать более «исторический… и романтичный уголок». Они впервые поехали за границу и окружили себя роскошью, выкупив каюту первого класса на лайнере Кунардов «Аквитания». Однако реальность вновь вмешалась в фантазию о путешествии. Они сделали первую остановку в Лондоне, где Зельда с упоением окунулась в трущобную романтику доков Ист-Энда, надела мужские брюки и твидовое кепи и рассчитывала встретить реальных криминальных типов из негритянского квартала Лаймхаус. Но у нее был токсикоз, ее тошнило и смотреть достопримечательности совсем не было настроения, а Скотт оказался не слишком любознательным путешественником.
Он изначально был настроен против Лондона: его первый роман не пользовался в Англии большим успехом. Но даже Париж, Венеция и Рим показались Скотту «интересными лишь для антикваров», «сплошной скукой и разочарованием». «У нас тут совсем нет знакомых», – добавлял он. Через несколько лет он будет презрительно отзываться о грубых и нелюбознательных американских туристах, наводнивших Европу, но в ту поездку ему самому отчаянно не хватало привычных американских удобств. По возвращении в Америку он предложил Зельде «перестраховаться» и на время родов поехать в его родной Сент-Пол [87].
В сентябре они приехали в Сент-Пол, и там, что удивительно, Зельда впервые познакомилась с родителями Скотта. Она долго противилась этому знакомству: боялась, что они отнесутся к ней с неодобрением, а Скотт не настаивал. Своей семьи он немного стеснялся: Эдвард Фицджеральд был человеком старомодным, промотавшим капитал в безрассудных бизнес-аферах, а его жена Молли отличалась бесхитростным простодушием, говорила, что думает, и вульгарно одевалась. Скотт полагал, что Зельде будет сложно с его родителями, и он не ошибся. Эдвард и Молли отнеслись к ней с теплотой, но она воспринимала их как чудаков и старых неудачников. Ей сразу не понравился их дом. Архитектура Сент-Пола казалась ей примитивной и безобразной, а нравы – безнадежно провинциальными. Стоило ей пройтись по улице с сигаретой, как все принимались таращиться и улюлюкать вслед.
Она скучала по свободному Нью-Йорку, а беременность ее тяготила. Она всегда воспринимала свое гибкое подвижное тело как должное; все его части вместе и по отдельности обладали «восхитительной безупречностью, как гранатовые зернышки в кожуре». Теперь же ее бросало в жар, от гормонов расстроились нервы, она ощущала тяжесть; когда они со Скоттом пошли в загородный яхтенный клуб, никто из мужчин не горел желанием с ней танцевать и флиртовать. Ей казалось, что она снова стала «никому не известной девчонкой из Алабамы»; Скотт подшучивал над ней из-за ее веса, часами просиживал над чистовиком романа, и она начала переживать, что утратила привлекательность в его глазах.