Зельда знала, что другая женщина на ее месте научилась бы экономить и жить скромнее, но ей казалось, что Скотту не нужна такая женщина. Она считала, что должна вдохновлять его своим свободным духом, способностью «жить на всю катушку». Именно за это он ее полюбил и именно поэтому его романы продавались. Сам Скотт говорил Эдмунду Уилсону то же самое, признаваясь, что наибольшее влияние на его творчество оказали «абсолютный эгоизм Зельды и ее беспримерная невозмутимость».
Они снова переехали, в этот раз на Лонг-Айленд, надеясь прийти к компромиссу. Остров был достаточно уединенным, чтобы Скотт мог сосредоточиться на третьем романе, но находился недалеко от Манхэттена, чтобы Зельда могла развеять скуку после лета, проведенного в Сент-Поле. Они сняли небольшой дом с белыми оштукатуренными стенами, укрытый от дороги густыми зарослями и находившийся близко к океану. Но Грейт-Нек – так назывался район, который они выбрали, – оказался совсем не тихим и скромным пригородом; его прозвали «Золотым берегом», так как там жили в основном богачи и знаменитости. Ближайшим соседом Фицджеральдов был Макс Герлах, по слухам, наживший состояние на контрабанде спиртного. Он вел роскошный образ жизни. Также неподалеку жили актер Бэзил Рэтбоун и знаменитый спортивный обозреватель Ринг Ларднер.
Почти каждый вечер кто-то устраивал вечеринки: гирлянды лампочек в саду, коктейли у бассейна, живой оркестр, кабаре. От Нью-Йорка Фицджеральдов отделяло всего двадцать миль, и они часто ездили в бары, рестораны и театры. В определенные часы на дороге от Грейт-Нека до Манхэттена образовывались пробки: загородные жители жаждали городских удовольствий. Обо всем этом Скотт позже написал в «Великом Гэтсби», а пока, как ни старался жить экономно и много писать, им с Зельдой было слишком сложно устоять перед многочисленными искушениями.
Журналисты осаждали Грейт-Нек, и вскоре колонки светской хроники запестрили сообщениями о поселившихся в городе Фицджеральдах: вечеринках, которые они посещали, любви Скотта к пикантным закускам, публичному пьянству и объятиям. В «Херстс Интернешнл» появилась их фотография, которую потом растиражировали по всей Америке: Скотт сидит позади Зельды и слегка касается ее пальцев; на ней длинное жемчужное ожерелье, волосы уложены в необычную прическу с глянцевыми волнами. Их называли лицами эпохи джаза, а термин «эпоха джаза» придумал сам Скотт годом раньше, назвав так свой второй сборник коротких рассказов. Зельде не понравилась эта фотография: она утверждала, что похожа на ней «на Элизабет Арден». Но внимание публики по-прежнему льстило ей и волновало ее.
Некоторые современники, встречавшие Фицджеральдов в тот период, заявляли, что те по-прежнему казались идеальной парой. Редактор журнала «Дайл» Гилберт Селдс вспоминал, как лежал пьяным на кровати и впервые увидел «двойное богоявление» – Зельду и Скотта, «двух самых прекрасных в мире людей… они плыли мне навстречу и улыбались». Другие отмечали, что те словно существовали отдельно от всех, в своем маленьком мирке – разговаривали, пили, целовались, иногда засыпали в объятиях друг друга.
Писатель Джон Дос Пассос считал их «блестящей парой»: когда Скотт был трезв, он мог с потрясающей ясностью рассуждать об Америке и американской культуре, ну а Зельда… была просто Зельдой. Однажды все поехали кататься и проезжали мимо полупустого парка аттракционов; Зельда уговорила робкого заикающегося Дос Пассоса прокатиться с ней на чертовом колесе. Они кружились в темноте среди мелькающих огней, и Дос Пассоса встревожил и заворожил «странноватый тон» рассуждений Зельды, резкость ее юмора, непоследовательность идей, которые вспыхивали и погасали, как светлячки.
Столь же сильное впечатление она произвела на писателя Карла ван Вехтена; тот называл ее «оригиналкой» и добавлял, что ее «коварные ремарки выбивают почву из-под ног». Ван Вехтен догадывался, что у них со Скоттом проблемы в браке, но считал это частью «магии Фицджеральдов». Они были беззаветно влюблены и потому терзали друг друга, как пара, которую ван Вехтен срисовал с Фицджеральдов в своем романе 1930 года «Вечеринки».
Впрочем, для Зельды и Скотта этот симбиоз любви и терзаний постепенно терял очарование. Скотт снова начал пить – не просто потому, что слишком часто ходил на вечеринки, но из-за депрессии: с новой книгой ничего не получалось. Каждый следующий роман давался сложнее; он просыпался по ночам в холодном поту, боясь, что лишился таланта и останется у разбитого корыта, не имея ничего, кроме долгов и напрасно прожитой жизни.