В начале марта Зельда и Скотт приехали в Нью-Йорк на мероприятия, связанные с выходом «Прекрасных и проклятых». Остановились в «Плазе», и, несмотря на бушевавшие в ее душе личные бури, постороннему взгляду жизнь Зельды казалась обычным ярким карнавалом. На суперобложке романа красовался набросок Глории, нарисованный с Зельды; во всех витринах книжных магазинов она видела свое лицо. Поговаривали о фильме и прочили их со Скоттом на главные роли. «Нью-Йорк Трибьюн» даже попросила ее написать отзыв о романе.
Она по-прежнему упивалась всеобщим вниманием, но ей стало досаждать, что все знали ее лишь как жену и музу Скотта. С выходом последнего романа ей даже показалось, что он ее эксплуатирует. Ей не нравился персонаж Глории, не нравилось, что ее ассоциировали с этой эгоисткой. Она с благодарностью прочла рецензию Джона Пила Бишопа в «Нью-Йорк Геральд», где тот называл Глорию одной из самых неудачных героинь Скотта, которой не хватало «глубокого ума и тонкого эмоционального арсенала, от которых зависит обаяние флэпперов».
Зельда также начала жалеть, что позволила Скотту рыться в ее письмах и дневниках и использовать их в своих романах. Поначалу она была этому даже рада. В ее любовных письмах из Монтгомери было много красивых оборотов, и она надеялась, что он процитирует их в книгах. Он так и поступил, включив в «По эту сторону рая» ее описание «печальных водянистых голубых цветов, что вырастают из глаз мертвых» на Конфедератском кладбище.
Прежде она гордилась своей причастностью к его творчеству, но теперь это стало камнем преткновения. Скотт показал дневник Зельды Джорджу Нейтану; тот посчитал его готовой документальной книгой, достойнойпубликации. Но Скотт отверг эту мысль, не посоветовавшись с Зельдой: слишком драгоценным ресурсом являлся для него ее внутренний мир, он не желал им делиться и представлять общественности. Это единолично принятое решение ранило Зельду; та решила отомстить и согласилась написать рецензию на «Прекрасные и проклятые» по просьбе «Трибьюн». В рецензии она туманно, но намеренно намекала на воровство Скотта, заявляя, что «мистер Фицджеральд… кажется, полагает, что плагиат начинается дома».
Рецензия получилась лаконичной и полной юмора; Эдмунд Уилсон назвал ее «тонкой», а для Зельды она стала переломным моментом – журналы стали предлагать ей писать для них статьи и короткие рассказы. Так она попробовала себя в роли автора и впервые заговорила не устами Скотта, а от своего лица.
Ее первой напечатанной статьей стал «Панегирик флэпперам» – во многих отношениях довольно предсказуемый очерк о типаже, созданию которого она сама поспособствовала. В нем Зельда нахваливала женщин, которые проигнорировали предостережения, что ни один мужчина не женится на «целованной», надели свои «лучшие серьги, набрались смелости, нарумянились и пошли в бой». Однако она заявляла, что есть разница между истинными флэпперами, бунтующими против правил, и их поверхностными подражательницами. По всей Америке продавщицы и провинциальные красавицы красили губы, укорачивали юбки и изображали из себя флэпперов, но мало кто сумел воплотить бесшабашный и отважный дух истинного бунтарства.
В своей второй статье – «Что стало с флэпперами» – Зельда отмечала, что флэпперы не так просты, как кажется писателям и маркетологам. «Лучших из флэпперов отличает эмоциональная сдержанность и моральная отвага. Окружающие всегда знают, о чем думают флэпперы, но свои чувства они проживают в одиночку». Эти слова говорили о многом. Когда Зельда оставалась в Монтгомери, а Скотт жил в Нью-Йорке, она писала ему: «Мой Возлюбленный, ты – единственный человек на Земле, кто когда-либо всецело знал и любил меня». Но за последние полтора года из-за ссор и непонимания они отдалились друг от друга. Иногда она ощущала их прежнюю связь, когда они могли говорить по душам всю ночь, следуя естественному ходу мыслей, но были темы, которые Зельда перестала ему поверять: сомнения, хорошая ли она мать, страх, что ей никогда не стать кем-то бо́льшим, чем жена и муза. Обострились и прежние конфликты: Скотт пил, Зельда флиртовала с мужчинами, Скотт тревожился из-за денег и стал тревожиться все сильнее, так как их расточительность перешла все границы, и они совсем не могли ее контролировать.
В целях экономии Зельда неохотно согласилась провести лето 1922 года в Сент-Поле. Финансовый вопрос портил их отношения: Зельда не умела экономить и была разочарована необходимостью это делать. Хотя Скотт получал огромные гонорары и продал права на экранизацию нескольких своих произведений за кругленькую сумму, он то и дело одалживал деньги у своего литературного агента Гарольда Обера и постоянно был должен несколько тысяч долларов издательству «Скрибнерс». Зельда предложила, как ей казалось, практичное решение – писать больше забавных коротких рассказов, которые так хорошо продавались, и не мучиться с длинными романами, на которые Скотт тратил так много сил. Скотт воспринял это как предательство.