Через десять лет она будет вспоминать свою брачную ночь как важный эмоциональный перелом. В постели с Даффом ее охватил шквал противоречивых ощущений: «Нервное тревожное и одновременно радостное волнение, желание и ясное осознание, что мы занимаемся сексом». Она чувствовала, что наконец стала женщиной, и из-за этого медовый месяц показался ей идиллией. Дафф, очевидно, тоже был счастлив. При виде жены, голышом расхаживающей в лунном свете по их итальянской вилле, он ощущал поэтичное благоговение и утверждал, что «ничего прекраснее» в Европе увидеть невозможно. Однако в плане секса восторгов Диана у него не вызвала. В дневнике он отмечает, что брачная ночь показалась ему «весьма старомодной и традиционной», и уже через несколько дней он начал засматриваться на других женщин. Этот паттерн сохранялся на протяжении всего их брака.
По возвращении домой их ждал период неопределенности. Надо было найти собственное жилье, которое понравилось бы обоим и было им по карману; потом Диана сломала ногу и несколько месяцев пролежала в кровати на Арлингтон-стрит. Но в марте 1920 года они нашли подходящий дом, сдававшийся в аренду в Блумсбери. Богатые друзья сочли их выбор эксцентричным: дом 90 по Гауэр-стрит был крошечным и находился слишком далеко от центра событий. Тем не менее Куперы прожили в нем следующие двадцать лет вместе с постоянным штатом из пяти слуг: горничной Дианы Кэйти Уэйд, слугой Даффа Холбруком, кухаркой, уборщицей и посудомойкой.
Диана любила воображать себя связующим звеном между богемой и аристократической Белгравией. Ей нравилось принимать гостей на Гауэр-стрит: она приглашала писателей, художников, музыкантов и молодых политиков, пытаясь создать что-то вроде нового «Порочного кружка». Среди гостей попадались настоящие оригиналы – трансвестит князь Юсупов, с которыми дружила и Тамара, муж Айрис Три американец Кертис Моффат; приглашая их, Диана считала себя очень современной, хотя Даффу они не нравились. В 1919 году Моффат ужинал с ними на Арлингтон-стрит и, к чрезвычайной досаде Даффа, не только «забыл» одеться, но и достал «новый чудесный наркотик» (вероятно, кокаин), имевший «тысячу диковинных эффектов».
Помимо богемы, они принимали своих богатых друзей, которые щедро помогали им деньгами. Ужины, билеты в театр и оперу, заграничные поездки – все оплачивали друзья, как будто так и надо. В июле 1923 года Диана устроила прием в саду; за угощение и выпивку заплатил Макс Бивербрук и еще несколько человек, а перед гостями бесплатно выступали пианист Артур Рубинштейн и Федор Шаляпин. Мать Дианы сулила ей прозябание в пригороде, но дом на Гауэр-стрит стал местом, куда все мечтали заполучить приглашение.
Благодаря щедрости Макса Бивербрука у Дианы появился автомобиль – опасная в то время роскошь, – и она начала ездить. Автомобили в Британии тогда были редкостью – в 1919 году их насчитывалось всего 250 тысяч, – а навыки вождения автолюбителей оставляли желать лучшего, да и опыту было просто негде взяться. Диана водила так же безрассудно, как миссис Ститч, героиня романа Ивлина Во «Сенсация» 1938 года, для которого она, собственно, и послужила прототипом. Однажды она въехала в тележку молочника и нашла этот случай презабавным; хозяин зоомагазина напротив позвал собак, и те слизали пролитое молоко.
Она искренне радовалась жизни – молодая замужняя свободная женщина в Лондоне. По сравнению с послевоенным Парижем британская столица медленнее приходила в норму, но постепенно открывались ночные клубы, на полках магазинов появлялись товары, а Диана снова стала частой героиней светской хроники. В романе 1922 года «Флейта Аарона» Д. Г. Лоуренс изобразил ее как обворожительную леди Артемиду, окруженную воздыхателями: «…куря тонкие ароматические папиросы, подавая своим несколько охрипшим голосом быстрые и остроумные реплики окружающим ее мужчинам… она всегда была окружена мужским обществом… Поразительно хрипло звучал ее голос, доносившийся из-за клубов папиросного дыма. И все же она нравилась ему. Нравились в ней бесшабашные черты современного великосветского общества».
На первый взгляд Диана жила жизнью, ради которой воевала с герцогиней, но ей хотелось работать. Роль активной целеустремленной взрослой женщины, к которой она привыкла во время войны, ей очень нравилась, а главное – она нуждалась в деньгах: она хотела, чтобы Дафф в конце концов уволился из Министерства иностранных дел и начал собственную политическую карьеру. Скромная зарплата члена Британского парламента была несопоставима с расходами на избирательную кампанию. Карьера парламентария сулила взлеты и падения, и на непредвиденный случай политик нуждался в финансовой защите. Так у Дианы сложился «план», в котором она ни капли не сомневалась: она собиралась найти высокооплачиваемую работу и заложить основу для будущей карьеры мужа.