Когда в начале декабря они с Даффом наконец прибыли в Нью-Йорк, раздражающе шумный незнакомый город заставил ее забыть о личных проблемах. На пирсе их поджидала толпа журналистов со слепящими магниевыми вспышками и лавиной вопросов. «Правда, что Диана провела несколько недель в монастыре, готовясь к роли Мадонны?», «Как ей Карми?», «Кто будет играть в премьерном спектакле – она или ее соперница?» Большинство вопросов подсказал журналистам сам Гест; он же прислал Диане телеграмму, как стоит отвечать, в которой, помимо всего прочего, содержалась абсурдная история, что якобы ей приснился сон, в котором сам Господь сказал, что именно она, а не Карми, должна играть Мадонну в премьере.
Диана не собиралась повторять эту ерунду, но она и не догадывалась, каким упорным мог быть Гест, когда речь заходила о маркетинге. Он уже наплел журналистам с три короба фантастических историй о ней и Карми, сказал, что Диана – богатая наследница состояния в 10 миллионов долларов и путешествует со свитой из семидесяти слуг, а Карми – жена грузинского князя в изгнании (ее муж Георгий Мачабели в самом деле принадлежал к княжескому роду, но прославился главным образом созданием собственного парфюмерного дома в 1924 году). Перед началом театрального сезона Диане пришлось еще не раз столкнуться с подобными выходками Геста.
Журналисты свое получили, и Диана с Даффом уехали в отель. Они остановились в «Амбассадоре» на Пятой авеню. Сколько бы Диана ни читала о Нью-Йорке, сколько бы фотографий ни разглядывала, вид горделивых небоскребов, грохочущей толпы, пропахших выхлопными газами улиц с шеренгами автомобилей, уличных торговцев, крикливо нахваливающих свое разнообразное угощение, поразил ее до глубины души. Дафф уже бывал в Нью-Йорке, прожил там неделю, и город ему не нравился. «Если он [Нью-Йорк] и красив, эта красота неочевидна», – писал он. Он так и не смог влиться в динамичный ритм города и считал его слишком хаотичным и грубым, а сухой закон, естественно, вызывал у него лишь презрение. Казалось невероятным, что в цивилизованной стране ему запрещали пить что-либо крепче кофе за ужином. Он не перестал возмущаться, даже когда Коул Портер, с которым они с Дианой тем летом познакомились в Венеции, прислал им в люкс ящик бурбона и ключ к личному «шкафчику со спиртным» в клубе «Никербокер», которым заведовал их общий знакомый.
У Дианы Нью-Йорк вызывал гораздо больше любопытства. Их люкс в «Амбассадоре» казался ей сказкой – «мы жили на самом верху с видом на кристально чистое нью-йоркское небо». Она не могла нарадоваться на удобный американский быт: телефоны работали без операторов, каналы на радиоприемнике – от «Радио Буффало» до чикагских радиостанций – переключались одним нажатием кнопки, машина для льда делала «лед при помощи электричества», в кафетериях можно было «увидеть блюда прежде, чем их принесут к столу», а в местной аптеке ей подали безалкогольный «хайбол», от которого она захмелела не хуже, чем от алкогольного: «никакой другой напиток никогда не оказывал на меня столь сильного и восхитительного действия».
Ньюйоркцы по сравнению с лондонцами казались куда более самонадеянными и уверенными в своем успехе. В очерке об эпохе джаза Скотт Фицджеральд описывал послевоенную Америку как страну, питавшуюся от «огромных денежных бензоколонок». Диане же Нью-Йорк виделся городом с «золотыми тротуарами», а его жители – занятыми беспечной веселой гонкой за «новой шубкой или более дорогим автомобилем». Ее завораживал неприкрытый материализм американской культуры: всю жизнь она соблюдала дотошные требования британской социальной иерархии, а здесь правили деньги и меритократия, никто этого не стеснялся, и Диане это казалось чудесным. Американцев больше интересовала коммерческая ценность ее титула, а не его благородный флер, и это было ей в новинку.
И все же, когда 7 декабря Дафф уплыл обратно в Лондон, Диана еле удержалась, чтобы не сесть на следующий корабль. «От боли утраты сердце разрывается», – написала она ему на следующий день. Она сомневалась, что ей удастся подружиться с кем-либо из актеров или постановочной команды; на первой репетиции они казались безразличными, занимались своим делом или грелись у буржуйки – единственного источника тепла в зале. Но через несколько дней она сама удивилась степени своего погружения в новый мир «репетиций, сценического жаргона и животрепещущего интереса к ремеслу».