Но попытки экономить не прошли даром: Диана скопила значительный капитал, и 1 июля 1924 года Дафф смог наконец уволиться из Министерства иностранных дел. Его зарегистрировали как кандидата консервативной партии от Олдема, крупного промышленного города в Ланкашире; осенью началась предвыборная кампания, Диана взяла отпуск и приехала ему помогать. После того, как женщины получили право голоса, личность жены политика стала иметь немаловажное значение: считалось, что жена «смягчает» публичный образ мужа и привлекает женскую аудиторию. Женщины в парламенте по-прежнему оставались большой редкостью – в 1924 году их было всего четыре. А Диана, хоть и произвела большой шум, прибыв в Олдем (Дафф отмечал, что ей посвятили «хвалебный абзац на первой полосе “Дейли Мейл”»), опасалась, что ее известность и полное невежество в политических вопросах никак не помогут Даффу. Когда началась предвыборная агитация, она откровенно боялась, что избиратели «захлопнут дверь перед нашими глупыми, услужливо улыбающимися лицами».
Но жители Олдема оказались рады такому развлечению. Диана пообещала рабочим фабрики станцевать перед ними в деревянных башмаках, если те проголосуют за Даффа. «[Они] окружили меня, расцеловали и сказали, что я забавная», – писала она. Старушкам она рассказывала, что Дафф – чудесный муж и потому из него получится идеальный парламентарий. Старушки были от нее без ума. «Она не задирает нос, и такая красавица!» – сказала одна из них репортеру «Дейли Мейл», которого прислали из Лондона, чтобы он повсюду следовал за Дианой. Благодаря ее популярности и красноречию Даффа они выиграли с небольшим, но решающим перевесом. По пути в Лондон заехали в Бельвуар, и там Диана ощутила истинное торжество: ее отец встретил их на пороге и сердечно поздравил Даффа, их поселили в королевских покоях, предназначенных для самых почетных гостей. «В тот день я очень гордилась», – писала она и жалела, что пропустит первую речь Даффа в Палате общин, так как ей надо было возвращаться в Америку.
Но несмотря на преданность мужу, без работы она уже не могла. Позже она признавалась: «С людьми из театральной среды я всегда чувствовала себя счастливее всего». Ей нравились их ритуалы, скандалы и сплетни; с ними она могла обсудить постоянно происходившие в ее жизни смешные истории. Например, одна женщина в Кливленде напилась хайболов и пыталась щупать ее на заднем сиденье «крайслера». А в команде «Чуда» служил ворчливый рабочий сцены, которому не понравилась женская часть балетной труппы, исполнявшая танец нимф, поставленный специально для «Чуда» Михаилом Фокиным. «У этого Фокина вечно одни лесбиянки, – мрачно бормотал рабочий, – но нам тут лесбиянки не нужны!»
Однако прежде всего работа нравилась Диане потому, что она считала себя хорошей актрисой. В Нью-Йорке сам Станиславский назвал ее «великой артисткой», и посыпались предложения. Ее звали сниматься в кино в Германии, и она осмелилась мечтать, что ее успех не ограничится «Чудом». «Думаю, в Англии мне надо всерьез заняться театральной карьерой, – писала она Даффу. – Полагаю, у меня все получится, хотя бы потому, что я легко умею концентрироваться, люблю свое ремесло и быстро учусь». Она чувствовала, что ей не хватает профессионального образования, и начала учиться у бывшей ученицы Станиславского и инструктора по сценической речи, которую порекомендовал Джон Бэрримор.
Инструкторша, миссис Кэррингтон, ей не понравилась: она придерживалась модной фрейдистской концепции освобождения голоса, и Диана сбежала с этих занятий, где от нее требовалось анализировать сны и бессознательные желания. Тем не менее от амбиций она не отказалась. В 1925 году ее игру похвалила сама Глэдис Купер; та надеялась, что «Чудо» поставят в Лондоне, и она сможет сыграть в спектакле, чередуясь с Дианой. Примерно в то же время Джон Бэрримор предложил ей сыграть королеву Анну в постановке «Ричард III», а Рейнхардт и Кан консультировались с ней насчет своих планов купить лондонский театр, где она должна была стать примой и ассистентом режиссера. Рейнхардта поражало ее театральное чутье, и он часто соглашался с ее ремарками насчет костюмов и постановки «Чуда».
В марте 1927 года они выступали в Голливуде, и Диане предложили сыграть главную роль в экранизации «Анны Карениной». Роль предназначалась Грете Гарбо, но та закатила истерику и потребовала внести изменения в контракт. Хотя в конце концов звезду уговорили вернуться к съемкам, предложение ее заменить много значило для Дианы и могло бы послужить существенным козырем, если бы она захотела начать карьеру в Голливуде. Но ее почему-то совсем не заинтересовала эта возможность. Для нее Голливуд символизировал все, что она недолюбливала в кинематографе: «депрессивный серый студийный свет», «улиточный темп, терпеть который совершенно нет сил». Хотя роль Анны Карениной предлагали ей на блюдечке, она призналась Даффу, что согласится только за очень высокий гонорар.